Я рванулась вперед. Светлана выставила руку.
— Нельзя.
— Артем! — позвала я. — Я здесь!
Светлана резко захлопнула дверь. Я осталась на площадке с пакетом апельсинов в руке. Через минуту дверь снова приоткрылась, и Андрей, не выходя, бросил:
— Еще раз устроите сцену — вызову участкового.
— Вызови, — сказала я. — Пусть он тоже услышит, как ты не пускаешь бабушку к больному ребенку.
Он посмотрел на меня с ненавистью.
— Вы Машу не уберегли. Теперь решили моего сына спасать?
Это было так низко, что я даже не нашла ответа. Только почувствовала, как будто кто-то ударил под ребра. Он закрыл дверь, а я еще долго стояла у стены, потому что ноги не слушались.
После этого воскресенья начались отмены. «У нас гости». «Артем не хочет». «Мы уехали». «Он занимается». Каждый раз я фиксировала. Каждый раз Ирина говорила: «Пишите спокойно. Не угрожайте. Не оскорбляйте».
Иск о порядке общения мы подали через месяц.
На первое заседание Андрей пришел со Светланой и адвокатом. Я — с Ириной. В коридоре суда пахло старой краской, мокрой одеждой и бумагой. На лавке напротив сидела молодая пара и шепотом делила что-то в телефоне. В углу пожилая женщина крестилась, глядя в пол.
Андрей выглядел уверенно. Светлана держала папку на коленях. Когда наши взгляды встретились, она едва заметно улыбнулась.
— Не смотрите на нее, — тихо сказала Ирина. — Она вас раскачивает.
— У нее получается.
— Дышите.
В зале Андрей говорил спокойно. Что не препятствует общению, просто заботится о режиме ребенка. Что бабушка эмоционально нестабильна. Что после общения с ней Артем тревожится, плачет, задает болезненные вопросы о матери. Что новая семья помогает мальчику восстановиться.
— Мы не стираем память, — сказала Светлана, когда судья разрешила ей пояснить. — Мы учим ребенка не идеализировать умершего родителя. Это важно, чтобы он принял реальность.
Я сидела, сжимая платок, и думала: как легко она произносит слова, за которыми ребенок ночью плачет в подушку.
Ирина представила переписку, мои записи, ответ опеки, характеристику из садика. Судья слушала внимательно, но без выражения. Назначили психологическое обследование ребенка и родителей, запросили дополнительные сведения.
— Это не плохо, — сказала Ирина после заседания. — Это даже хорошо. Суд не отмахнулся.
Но мне было пусто. Андрей прошел мимо и тихо сказал:
— Доигрались. Теперь я докажу, что вы вредите Артему.
Через неделю Артем позвонил мне сам.
Это случилось в среду вечером. Я мыла кружку, когда телефон зазвенел незнакомым номером. На экране высветился видеовызов. Я ответила, и увидела его лицо — слишком близко к камере, испуганное.
— Баба Оля?
— Артем? Ты откуда звонишь?
— С телефона Димы. Мы во дворе. Мне нельзя, но я быстро.
На заднем фоне шумели дети, кто-то кричал про мяч.
— Что случилось?
Он оглянулся.
— Бабушка, а можно я мамин рисунок у тебя спрячу?
— Какой рисунок?
— Я нарисовал маму. Света сказала выбросить, а я не выбросил. Я спрятал в книжку. Но она сегодня убиралась.
— Спрячь пока в рюкзак. В воскресенье отдашь мне.
Он замотал головой.
— Нас в воскресенье не будет. Папа сказал, что ты делаешь из меня больного.
У меня сжалось горло.
— Артем, послушай. Ты не больной. Ты просто скучаешь. Это нормально.
Он вдруг наклонился еще ближе к камере и прошептал:
— Бабушка, мама правда писала письмо?
— Какое?
