Он покачал головой.
— Не сначала. Потом понял. Но уже… — он запнулся. — Уже не хотел признавать, что натворил.
Я могла сказать много. Что трусость — тоже выбор. Что он предал не меня, не Машу, а сына. Что Светлана не смогла бы ничего, если бы он не дал ей власть над ребенком. Но в комнате за моей спиной Артем собирал конструктор и напевал себе под нос. Поэтому я сказала только:
— Исправляй. Не словами. Делами.
Андрей кивнул.
В чемодане лежало синее платье, крем для рук, книга с закладкой, папка с документами и конверт. В конверте были копии заявлений, которые Маша так и не успела подать: об алиментах, о порядке общения, черновик соглашения. А еще флешка.
На флешке оказались фотографии Артема за последние месяцы Машиной жизни и короткое видео, снятое, видимо, случайно. Маша ставила телефон на полку, чтобы записать, как Артем читает стих. В кадре сначала была кухня, потом ее голос:
— Артем, громче. Бабушка потом посмотрит.
Мальчик в кадре сбивался, смеялся, начинал заново. Маша поправляла ему воротник и говорила:
— Ничего страшного. У тебя получится. Я рядом.
Когда я показала видео Артему, он смотрел не двигаясь. Потом попросил включить еще раз. Потом еще.
— Она так говорила, — прошептал он. — Я забыл.
— Теперь вспомнил.
Он прижал ладонь к экрану, где Маша улыбалась, и я отвернулась, чтобы не мешать ему быть с ней наедине.
Осенью у Артема в школе был праздник. Он пошел в первый класс позже из-за всех переживаний, и я боялась, как он справится. В актовом зале пахло лаком для волос, свежими тетрадями и влажной одеждой. Родители толпились у стен, дети путались в стихах, учительница поправляла микрофон.
Я сидела во втором ряду. Андрей — через два места от меня. Между нами лежала куртка Артема. Так вышло случайно, но мне показалось правильным: не дружба, не прощение, не прежняя семья, а общий край одной детской жизни, который мы оба обязаны держать осторожно.
Артем вышел на сцену, нашел нас глазами. Сначала отца. Потом меня. Потом посмотрел чуть выше, будто там, в темном стекле окна, могла отражаться Маша.
Он прочитал стих громко. Один раз сбился, сжал кулаки, но не заплакал. Учительница подсказала, и он закончил. Зал зааплодировал.
Андрей вдруг наклонился ко мне и тихо сказал:
— Она бы гордилась.
Я не сразу ответила.
— Да, — сказала я. — Очень.
После праздника Артем выбежал к нам с бумажным листком, где была нарисована семья. Он показал мне: вот он, вот папа, вот бабушка, вот мама в облаке, но не высоко и далеко, а рядом с домом, у окна.
— Учительница сказала, можно рисовать тех, кого любишь, — объяснил он. — Даже если они не приходят на праздник.
Я присела и обняла его. На этот раз он не оглянулся на Андрея, не спросил разрешения, не напрягся. Просто обнял меня в ответ, крепко и спокойно.
Андрей стоял рядом, бледный, с виноватым лицом. Потом осторожно положил руку сыну на плечо.
— Красиво получилось, — сказал он.
Артем поднял на него глаза.
— Пап, мама не бросила нас?
