— Что она умерла.
Я села рядом. Не стала поправлять. Не стала утешать красивыми словами.
— Я тоже иногда злюсь.
Он посмотрел на меня испуганно.
— Правда?
— Правда. А потом скучаю. А потом вспоминаю что-нибудь смешное.
— Например?
Я подумала.
— Как она однажды решила сама подстричь челку перед выпускным и неделю ходила в ободке.
Артем фыркнул. Осторожно, будто смех мог быть запрещен.
— А еще?
Я рассказывала ему весь вечер. Не святые истории, не правильные. Живые. Как Маша боялась ос, но спасала паука из ванной. Как в детстве прятала двойку в морозилке, потому что думала, что я туда не загляну. Как плакала над мультиком, а потом делала вид, что это аллергия. Артем слушал, ел суп, крошил хлеб, иногда улыбался, иногда вдруг замолкал.
Перед сном он достал из рюкзака сложенный лист.
— Это тот рисунок.
На рисунке была женщина с желтыми волосами, хотя Маша была русая, почти каштановая. Над ней кривыми буквами было написано: «Мама». Рядом маленькая фигурка мальчика, между ними большое красное сердце. В углу карандашом, совсем мелко: «не выбрасывать».
Я не выдержала и отвернулась к окну.
— Ты плачешь? — спросил Артем.
— Да.
— Потому что плохо?
— Потому что люблю вас обоих.
Он подошел и уткнулся лбом мне в плечо.
— Можно рисунок тут оставить?
— Конечно.
Мы вставили его в рамку из-под старой фотографии и поставили рядом с Машей.
Следующие месяцы были неровными. Андрей иногда срывался, отменял встречу под надуманным предлогом, потом после звонка Ирины привозил Артема сам. Иногда пытался говорить со мной сухо и официально, иногда молчал, иногда вдруг спрашивал, что Артем ел и кашлял ли ночью. Я отвечала ровно. Не ради него — ради ребенка.
Артем начал ходить к психологу. Не сразу. Андрей сопротивлялся, говорил, что «из сына делают пациента». Но после проверки и суда ему пришлось согласиться. Психолог не творила чудес. Артем все еще иногда просыпался ночью, путал вину и любовь, спрашивал, можно ли скучать по маме, если папа дома. Но постепенно он перестал шептать Машино имя. Стал приносить ко мне рисунки. Один раз сам попросил испечь «те кривые пирожки, как мама делала».
Однажды Андрей пришел за ним раньше. Я открыла дверь и увидела, что он держит в руках красный чемодан.
— Нашел в кладовке, — сказал он. — Там ее вещи. Я подумал… Может, вам лучше забрать.
Я посмотрела на чемодан и не сразу смогла протянуть руку. На ручке была привязана Машина голубая ленточка, чтобы не перепутать багаж. Такая смешная, выцветшая.
— Артем видел?
— Нет.
Андрей переминался на пороге. Потом тихо добавил:
— Там не было денег. Светлана положила. Для правдоподобия.
Я подняла глаза.
— Ты знал?
