— Ты сказала, что так он быстрее перестанет плакать по Маше. Ты сказала, что дети должны выбирать живых.
В коридоре стало тихо. Даже Ирина перестала складывать бумаги.
Светлана побелела не хуже него.
— Андрей, ты сейчас на эмоциях.
— А ты нет? — он смотрел на нее так, будто видел впервые. — Ты каждый раз бесилась, когда он называл ее мамой.
— Я пыталась помочь нам стать семьей.
— Нет, — сказал он глухо. — Ты пыталась занять ее место так, будто она мешает тебе даже мертвая.
Я стояла и чувствовала странную пустоту. Мне не было радостно. Передо мной был не поверженный враг, а слабый, злой, запутавшийся человек, который слишком долго позволял чужой жестокости совпадать со своей обидой.
Светлана ушла первой. Каблуки застучали по коридору резко, неровно. Андрей остался у окна. Потом вдруг сказал, не глядя на меня:
— Я правда думал, что если он перестанет о ней говорить, ему станет легче.
— Ему или тебе?
Он закрыл глаза.
— Не знаю.
Через неделю Светлана съехала. Об этом мне сказал сам Артем, когда в первое официальное воскресенье вышел ко мне из подъезда с рюкзаком и смешной шапкой, которую я не видела с прошлой зимы.
— Баба Оля, Света теперь живет не у нас.
Я присела перед ним.
— Ты как?
Он пожал плечами.
— Папа много молчит. Вчера он убрал звездочки.
— Все?
— Не знаю. Одну я тебе отдал.
Я кивнула.
— Она у меня.
Мы поехали ко мне. В автобусе он сидел у окна и рисовал пальцем на запотевшем стекле круги. Дома сначала не знал, куда деть руки. Ходил по комнатам, смотрел на знакомые вещи, будто проверял, сохранились ли они: старая лампа, коробка с машинками, синяя кружка с отколотым краем.
На кухне он остановился перед фотографией Маши. Я поставила ее недавно на полку — Маша в свитере, с растрепанными волосами, смеется и держит в руках недолепленный вареник.
Артем долго смотрел. Потом спросил:
— Можно я не буду говорить, что она хорошая?
Я почувствовала, как все внутри сжалось, но ответила спокойно:
— Можно. Ты можешь говорить что хочешь. Можешь злиться, скучать, молчать. Мама от этого не исчезнет.
Он кивнул. Потом сел за стол и вдруг сказал:
— Я на нее злюсь.
— За что?
