Мирослава вошла в комнату, подошла к умывальнику и долго мыла руки холодной водой. Так, будто хотела смыть не грязь, а сам факт присутствия этих людей во дворе.
— Тебе нужно поесть, — сказала она, не оборачиваясь. — Жар ушёл, но сил у тебя нет.
Я поднялся, держась за стену. Боль в плече стала терпимой, хотя каждый вдох отдавал тупым стуком.
— Ты понимаешь, что сделала? — спросил я. — Ты подписала себе приговор. Мороз этого не простит.
Она вытерла руки полотенцем и повернулась.
— Моя судьба не в его руках.
— Теперь в моих, — сказал я жёстко.
Она посмотрела на меня внимательно, без упрёка и без удивления.
Я сел на край топчана. Ещё вчера я был беглецом, раненым зверем, упавшим в кювет. Десять лет я готовил холодную, точную месть. Хотел зайти через документы, счета, людей, деньги. Хотел разорить Мороза, вытянуть из-под него фундамент, оставить без власти и только потом прийти за ним лично.
Но утром всё изменилось.
Он прислал своих псов в дом женщины, которая спасла меня. Значит, бумажные войны закончились. Оставалась только настоящая.
— Мирослава.
Она остановилась у двери.
— В пяти километрах отсюда есть старая водонапорная башня. Рядом — заброшенный колодец. Под сгнившим настилом закопан металлический ящик. Я спрятал его там пять лет назад, когда приезжал на разведку. Принеси его.
Она не спросила, что внутри. Только внимательно посмотрела на меня.
— Это поможет нам дожить до воскресенья, — добавил я. — И поможет твоим словам стать правдой.
Несколько секунд она молчала. Потом накинула старую телогрейку и вышла.
Когда дверь закрылась, я остался один. Сел, прикрыл глаза и начал мысленно раскладывать город по клеткам. Склады, клубы, подпольные залы, рестораны, гаражи, квартиры. Где Мороз держал людей. Где хранил деньги. Где собирались бригадиры. Десять лет прошли, но логика власти не менялась. Менялись вывески, машины, костюмы. Люди оставались теми же.
Они думали, что ищут призрака.
Они забыли, что призраки не устают ждать.
Мирослава вернулась через два часа. Я услышал её шаги ещё в сенях. Лёгкие, усталые, но ровные. Она вошла в комнату, промокшая до нитки. На подоле юбки налипла чёрная глина, волосы выбились из-под платка, дыхание было тяжёлым.
В руках она держала брезентовый свёрток, перевязанный старой верёвкой. Когда опустила его на пол, доски ответили глухим металлическим стуком.
Я встал на колено. Плечо отозвалось болью, но эта боль была правильной. Живой. Я развязал верёвку левой рукой и зубами. Брезент раскрылся, показав длинный металлический ящик, потемневший от времени. Замки проржавели. Я приложил усилие, крышка поддалась.
В комнату выдохнул запах оружейной смазки и старого железа.
Запах жизни, которую я пытался похоронить.
Я достал укороченный автомат. Чёрный металл тускло блеснул в свете лампы. Складной приклад, потёртая накладка, привычная тяжесть. Потом — два армейских пистолета, несколько снаряжённых магазинов, три ребристые гранаты, завёрнутые в промасленную ветошь.
Мирослава стояла у печи и смотрела. В её глазах снова не было страха. Только понимание того, что дверь, закрытая утром, уже не удержит беду снаружи.
— Ты принёс войну в мой дом, Андрей, — сказала она…
