— Война пришла сама. Когда Кирпа переступил твой двор, она уже была здесь. Я просто достал то, чем её заканчивают.
Я взял чистую тряпку и начал стирать густую смазку с затворной рамы. Монотонные движения всегда возвращали мне контроль. Металл под пальцами, сухой щелчок механизма, проверка, ещё проверка.
— Кто такой Мороз? — спросила Мирослава, садясь напротив. — Почему они ищут тебя так, будто боятся даже твоего имени?
Я отложил деталь и посмотрел на свои руки, перепачканные тёмной смазкой. Десять лет я не рассказывал эту историю вслух. Десять лет носил её внутри, как осколок, который нельзя вынуть, потому что вместе с ним выйдет вся кровь.
Но эта женщина имела право знать, кого она спасла.
— Его зовут Роман, — начал я. — Когда-то мы были рядом. Очень рядом. В другом времени, когда город ещё не понимал, что с ним происходит. Законы переставали работать, деньги появлялись внезапно, а люди, которые вчера торговали семечками у рынка, сегодня покупали охрану и оружие. Мы с Романом держали равновесие. Я договаривался, он отвечал за силу.
Я проверил ход затвора у пистолета. Металл сухо щёлкнул.
— Но деньги меняют не всех одинаково. В нём они разбудили голод. Ему стало мало доли, мало уважения, мало страха. Он захотел всё. Рынки, цеха, стоянки, подпольные залы. Потом полез туда, куда я запрещал лезть, — в торговлю отравой. Я сказал ему остановиться. Сказал, что после этого уже не будет дороги назад.
Мирослава не перебивала. Только лампа потрескивала между нами.
— Он сделал вид, что согласился. Мы пожали друг другу руки. Через три дня его люди пришли ко мне домой раньше меня.
Горло перехватило. Я закрыл глаза на мгновение и снова увидел подъезд. Тусклую лампочку. Приоткрытую дверь. Тишину, в которой не было ни одного правильного звука.
— У меня была жена. Мария. Двадцать восемь лет. Учительница. Она жила в книгах, в стихах, в каком-то своём светлом мире. Я старался держать её подальше от всего, чем занимался. Думал, смогу. Ошибся.
Я сжал рукоять пистолета.
— Не буду говорить, что увидел. Не потому, что жалею тебя. Потому что мне самому нельзя туда возвращаться. Если позволю деталям подняться, потеряю холод. А холод сейчас нужен больше, чем воздух.
Мирослава сидела неподвижно. Её лицо оставалось спокойным, но глаза потемнели.
— Мороз хотел не просто убить меня. Он хотел стереть всё, что делало меня человеком. Когда я вошёл, Мария была ещё тёплой. Я держал её за руку и слышал, как во дворе смеются дети. Мир продолжал жить, будто ничего не случилось. А мой кончился.
Я сделал вдох.
— Потом вошли те, кто ждал меня. Я получил две пули и ушёл. Исчез на десять лет. Работал на севере, спал по четыре часа, копил деньги, собирал сведения. Вернулся, чтобы разрушить его не сразу. Хотел лишить его власти, людей, денег. Но теперь он тронул тебя.
Я поднял взгляд.
— Планы изменились. Я вырву его с корнем. До воскресенья, как ты сказала.
Мирослава встала, подошла к шкафчику, достала чистую холщовую ткань и бросила мне на колени.
— Протирай насухо. Лишняя смазка соберёт грязь, и механизм подведёт. Рука должна помнить движение, а голова — оставаться ясной. Злость помогает подняться, но командовать ей нельзя.
Оставшееся время превратилось в подготовку.
Тело возвращалось ко мне медленно, но упрямо. Отвары Мирославы, повязки, сон короткими провалами — всё это вытягивало меня из слабости. Жар не вернулся. Боль стала глухой, терпимой, хотя стоило резко повернуться, плечо простреливало до темноты в глазах.
Я заставлял себя двигаться. Поднимать автомат левой рукой. Переносить вес. Работать корпусом так, чтобы раненая сторона не мешала. Разбирать и собирать пистолеты с закрытыми глазами, пока пальцы не начинали действовать раньше мысли. В моём деле ошибка редко получала второй шанс.
В пятницу вечером небо очистилось. После дождей пришёл холод. Грязь во дворе схватилась коркой и звенела под сапогами. Над лесом висели жёсткие звёзды.
Я надел чёрную куртку. Под левую руку лег один пистолет, второй оказался за поясом. Автомат со сложенным прикладом, магазины и гранаты я уложил в старую спортивную сумку.
Мирослава стояла на крыльце, кутаясь в пуховый платок.
— Я не прощаюсь, — сказал я у калитки. — Если не вернусь к воскресному утру, собери вещи и уезжай. На столе адрес и деньги. На севере есть люди, они спрячут тебя.
— Ты вернёшься, — ответила она.
— Уверена?
