— Твой путь ещё не кончился.
Я кивнул и ушёл в лес.
Семь километров до трассы пришлось идти в темноте, обходя дорожный пост, который наверняка контролировали люди Мороза. Лес был холодным, мокрым, чужим, но я двигался легко. Тишина и темнота всегда были честнее людей. Они не обещают безопасности, зато не предают.
Через два часа я вышел к старой бетонной остановке. Дорога пустовала. Изредка мимо проносились грузовики, обдавая обочину ледяной пылью. Третья машина остановилась — старый гремящий грузовик, пахнущий соляркой ещё до того, как открылась дверь.
За рулём сидел усталый мужчина лет пятидесяти. Глаза у него были мутные, лицо серое.
— До города подбросишь? — спросил я.
Он оглядел меня, задержался взглядом на сумке.
— Деньги есть?
Я протянул купюру. Он кивнул.
В кабине было тепло, душно, пахло дешёвым табаком, горючим и мокрой одеждой. Мы ехали молча. Водитель не задавал вопросов, а я не любил отвечать на те, которые не прозвучали.
Город встретил меня жёлтыми фонарями, грязным снегом и тревогой, разлитой в воздухе. На перекрёстках стояли железные киоски с решётками. Возле подъездов курили мужчины, похожие на тени. По дворам бродили собаки и люди, одинаково потерянные в новой жизни, где одни ели вчерашние макароны, а другие заказывали дорогой коньяк и платили за чужое молчание.
Я попросил остановить у старой лодочной станции на окраине промышленной зоны.
Водитель высадил меня и уехал слишком быстро. Возможно, почувствовал, что от пассажира пахнет бедой.
Лодочная станция была забытым местом. Ржавые ангары, перевёрнутые лодки, гнилые доски причалов, вода у берега, чёрная и неподвижная, как масло. Воздух тянул мазутом, плесенью и сыростью.
Мне нужен был один человек.
Единственный из прошлого, кто ненавидел Мороза так же сильно, как я, и всё ещё дышал.
Его звали Остап Мельник. Кличка — Швец. В прежние времена он был лучшим проводником через любые границы, официальный запрет для него значил не больше, чем забор для кошки. Он возил аппаратуру, драгоценности, документы, сведения — всё, за что платили и что можно было провести так, чтобы никто не заметил.
Семь лет назад Мороз сломал его. Швец отказался платить увеличенную долю. К нему приехали люди Мороза, переломали руки и ноги, оставили жить в назидание другим. Он выжил, но ходить нормально уже не мог. Мороз устроил его сторожем на этой гниющей станции, как насмешку. Живой памятник непокорности.
Я подошёл к маленькой сторожке, обитой почерневшим рубероидом. В окне горел мутный свет. Изнутри доносилось бормотание старого радиоприёмника.
Стучать я не стал. Нажал на ручку и вошёл.
Внутри было так накурено, что защипало глаза. В углу краснел самодельный обогреватель. За столом, заваленным деталями от моторов, сидел сутулый человек в растянутом свитере. Лицо его пересекали старые шрамы. Левый глаз был затянут мутной плёнкой. Услышав дверь, он повернулся.
Секунду его единственный живой глаз оставался пустым.
Потом расширился.
Швец попытался вскочить, но ноги подвели. Он рухнул обратно на стул, задел гаечный ключ, тот с лязгом упал на пол.
— Господи… — прохрипел он. — Андрей? Князь? Ты же… тебя же убили. Мороз всем сказал, что тебя в лесу положили.
— Слухи опять поторопились, Остап.
Я закрыл дверь на засов, поставил сумку у ног и сел напротив на перевёрнутый ящик.
— Здравствуй.
Он смотрел на меня так, будто боялся моргнуть. Дрожащей рукой потянулся к сигаретам, выронил пачку, попытался поднять, но пальцы не слушались.
— Ты настоящий, — прошептал он. — Вернулся. Всё-таки вернулся.
— Вернулся. Мне нужна раскладка по Морозу. Где бывает, где спит, где держит деньги, кто рядом, где собирает бригадиров.
Швец провёл рукой по лицу. Пальцев на руке не хватало, и этот жест выглядел особенно тяжёлым.
— Ты не понимаешь, Андрей. Это уже не те времена. Мороз давно не уличный зверёк. Он теперь уважаемый человек. Фирмы, рестораны, стройки, охрана, чиновники, полиция. Он купил половину местных властей. Живёт за высоким забором, камеры, бывшие военные в охране, бронированные машины. К нему не подойти.
— К любой крепости есть служебный вход.
Я наклонился вперёд.
— Вчера его люди загнали меня в кювет. Сегодня утром угрожали женщине, которая не имеет к этой истории отношения. Мороз забыл правила. Я пришёл напомнить.
Швец замолчал.
В его взгляде мелькнуло что-то старое. Не надежда даже — злость, давно забитая под страх и боль. Он посмотрел на свои искалеченные руки, потом на ноги, которые больше не носили его как прежде.
— Завтра вечером, — сказал он наконец.
Я ждал.
— Последняя суббота месяца. У Мороза привычка. Он собирает всех бригадиров: отчёты, доли, разбор ошибок, деньги. Все будут в одном месте. Кирпа, Боров, Кость — все.
— Где?
