Я сел, бросил сумку на пассажирское сиденье. Внутри пахло холодным железом, старой тканью и бензином. Пришлось повозиться с замком зажигания. Машина сопротивлялась, кашляла, стартер выл, аккумулятор был почти мёртв.
— Давай, — прошептал я. — Один раз.
Двигатель наконец ожил, задрожал всем корпусом. Из выхлопной трубы повалил сизый дым. Я выключил фары и выехал из двора.
Дорога заняла почти всю ночь. Я шёл объездными улицами, избегая постов и центральных проспектов. Город спал тревожным сном. Редкие прохожие жались к стенам, когда мимо проезжала машина без света.
Начиналось воскресенье.
День, когда город должен был проснуться без Мороза.
Адреналин уходил, и на его место наваливалась усталость. Глаза слипались. Плечо ныло так, будто внутри остался кусок раскалённого металла. Я включил печку. Из щелей потянуло тёплым воздухом, пахнущим пылью.
Я думал о Мирославе.
Она спасла мне жизнь. Встала между мной и людьми Мороза. Сказала слова, которые сломали Кирпу ещё до первой пули. В сумке рядом лежали деньги, которых хватило бы ей на новый дом, на новую жизнь, на дорогу куда угодно.
Это был долг.
Я выехал из города. Асфальт сменился разбитой бетонкой, потом грунтовкой. Небо на востоке серело. Снег перестал. Воздух стал прозрачным, морозным.
Я свернул на ту самую лесную дорогу, где два дня назад моя машина ушла в кювет.
До дома Мирославы оставалось около двух километров, когда я заметил следы.
Я остановил машину и вышел.
На замёрзшей грязи отпечатались широкие протекторы. Свежие. Ночной снег их не припорошил. Тяжёлые машины прошли здесь недавно. Следы вели к дому на опушке.
Сердце ударило быстрее.
Я вспомнил Кирпу. «Мы ещё вернёмся».
Мороз был мёртв. Но его псы могли получить приказ заранее. Или Кирпа, выжив в «Короне», сбежал сюда, чтобы выместить страх на той, кто сказала ему правду.
Я поднял голову.
Над лесом поднимался чёрный дым.
Он шёл с той стороны, где стоял дом Мирославы.
Я бросился в машину. Боль, усталость, ночь — всё исчезло. Старый седан взревел, колёса выбросили из-под себя комья мёрзлой земли.
Война не закончилась в кабинете Мороза.
Она вернулась туда, где началась.
За триста метров до опушки я резко затормозил. Машину занесло, она встала поперёк дороги и заглохла. Дальше ехать нельзя. Шум мотора выдаст меня раньше, чем я увижу двор.
Я взял автомат, перекинул сумку через плечо и ушёл в лес, двигаясь параллельно просеке. Ветки хрустели под сапогами. Запах гари становился густым, горьким, невыносимым.
Сквозь деревья мелькнул оранжевый свет.
Я опустился за широким стволом старого дуба. Отсюда двор был виден целиком.
Дом Мирославы горел.
Крыша уже провалилась внутрь. Пламя вырывалось из окон, пожирало стены, поднималось к небу, выбрасывая искры. Жар доходил даже до леса.
Во дворе стояли два чёрных внедорожника. Те самые, что приезжали утром. Дверцы распахнуты.
Возле машин были трое.
Двое держали помповые ружья и смотрели на огонь, переминаясь от холода. Третьим был Кирпа. Он выжил. Левое плечо перетянуто куском ткани, лицо перекошено от боли и безумия.
Он ходил перед горящим домом, размахивал пистолетом и орал:
— Гори! Слышишь? Гори! Ты думала, я сдохну? Думала, твои слова меня возьмут? Я живой! Я ещё живой!
Он был жалок.
Человек, который годами ломал других, сам сломался от страха. Он бросил Мороза, бросил своих, вырвался из разрушенного ресторана и примчался сюда, чтобы победить женщину, которой даже не было перед ним.
Я поискал Мирославу взглядом.
Её не было.
На секунду внутри всё остановилось.
Если она осталась в доме…
Я оборвал мысль. Нельзя. Сейчас нельзя.
Я положил сумку у корней дуба, перевёл автомат на одиночный режим и двинулся вперёд. Ветер дул от пожара, относил звуки шагов в сторону. Первый охранник стоял у заднего бампера, прикуривал, прикрывая огонь ладонями.
Я подошёл со спины.
Один точный удар — и он упал на мёрзлую землю, не издав ни звука. Ружьё выскользнуло из пальцев.
Второй услышал стук тела, резко обернулся, вскидывая оружие. Я не стрелял. Шагнул навстречу, увёл ствол в сторону, ударил. Он согнулся, хватая воздух ртом. Следующий удар опрокинул его на спину.
Я отбросил оба ружья подальше, к деревьям.
Остался Кирпа.
Он услышал возню и повернулся.
Пламя окрашивало его лицо красным. Он увидел лежащих людей, потом меня. Я стоял в десяти метрах, чёрный на фоне дыма и огня, с автоматом в руках.
Для него я, наверное, действительно был мертвецом.
— Нет, — прошептал он. — Нет… тебя там убили. Там всё оцепили. Ты не мог выйти.
— Плохо смотрел, Кирпа.
Он попятился, споткнулся о пустую канистру, едва не упал. Поднял пистолет, но рука дрожала так сильно, что ствол ходил из стороны в сторону.
— Она сказала… — бормотал он. — До воскресенья. Сегодня воскресенье.
— Шесть утра, — сказал я. — Время вышло.
Он нажал на спуск…
