Пока грузовик шел обратно к избе, Леся пыталась восстановить направление. Она считала не только повороты, но и наклон дороги, звук двигателя на подъеме, глубину колеи. Все это могло пригодиться, если удастся уйти. Мысль об уходе еще была теоретической, почти учебной. Ситуация казалась невероятной, и именно невероятность мешала поверить в нее до конца.
Галайда сидел снаружи, на краю кузова, рядом с ее лыжами и планшетом, и время от времени заглядывал в кабину через заднее окошко. Его круглое бородатое лицо появлялось за стеклом, исчезало, снова появлялось. Каждый раз он улыбался, будто проверял, не скучно ли пассажирке. Книш молчал, прижав колени к дверце. От него пахло табаком и мерзлой кожей. Водитель Микола вел машину слишком аккуратно: не гнал, не дергал, тормозил заранее. Эта аккуратность тоже была страшной. Люди, которые просто шутят, не ведут машину так, будто везут хрупкий груз к заранее выбранному месту.
— Как зовут? — вдруг спросил Микола, не глядя.
Книш повернул к нему голову. Микола тут же втянул шею.
— Не твое дело, — сказал Книш.
Леся ответила не ему, а себе:
— Леся.
Имя прозвучало в кабине странно. Слишком домашнее для солярочного запаха и грязного стекла. Микола едва заметно кивнул, будто это имя ему зачем-то нужно было запомнить. Книш отвернулся.
Леся заметила, что стекло изнутри исцарапано множеством тонких мутных линий, будто его годами протирали грязной рукавицей. За этими царапинами мир казался не настоящим, а нарисованным углем: стволы, снег, поворот, снова стволы. Она отметила эту картинку так же, как запах солярки и подпалину на рукавице Миколы: если выберется, ни одна мелочь не должна пропасть.
У избы Галайда спрыгнул первым. Уже не изображал веселого спасителя. Он стал деловит, почти сосредоточен. Подал Лесе руку, но не как помощник, а как конвоир. Она не взялась. Тогда он просто положил ладонь ей на спину и слегка подтолкнул к двери.
— Без фокусов, — сказал он тихо. — Мороз большой, ночь близко. Не делай себе хуже.
«Себе», — отметила Леся. Значит, все, что будет дальше, он уже заранее переложил на нее. Если послушается — сама. Если замерзнет — сама. Если исчезнет — сама виновата, что пошла одна. Эта мужская ловкость, умение вымыть руки еще до крови, ударила по ней почти физически.
Дверь избы темнела впереди. На пороге лежал ее собственный след, сделанный час назад. Леся вдруг увидела его со стороны: ровная лыжная борозда к крыльцу, углубления от палок, разворот у двери. Тогда она была свободной. Тогда у нее были карта, компас, нож, сухари и день впереди. Теперь тот же след вел ее обратно, но уже как веревка, привязанная к чужим рукам.
Она переступила порог, и ходики на стене ответили ей ровным тиканьем, будто в избе все это время кто-то ждал именно этого возвращения…
Леся пыталась держать лицо пустым. Она уже поняла: любые сильные чувства дают таким людям материал. Испуг — повод давить. Гнев — повод ударить. Мольба — повод смеяться. Пустое лицо оставляло им меньше пищи. Но внутри все было не пусто. Внутри шла тяжелая, вязкая работа: запомнить номер машины, голос Галайды, шрам на пальце Книша, подпалину на рукавице Миколы, запах в кабине, направление колеи. Память вдруг стала единственным имуществом, которое у нее не могли отобрать. Она складывала туда все, без разбора, как в карман перед пожаром. Ходики на стене тикали громче, чем раньше: то ли в избе стало тише, то ли страх обострил слух. Каждый четвертый удар был с легким присвистом. Леся отметила и это. Зачем — не знала. Просто если она выберется, любая мелочь может понадобиться. Если не выберется, эти мелочи хотя бы докажут ей самой, что она до конца оставалась не жертвой, а свидетелем…
Стрелки показывали неправильное время, но механизм шел уверенно. Кто-то заводил их недавно, и этот невидимый кто-то присутствовал в каждом ударе маятника. Леся тогда подумала: человек, который прячет золото под полом, почему-то нуждается в точном времени. Может быть, чтобы знать, когда придут свои…
