Плотный назвался Степаном Галайдой. Руку он протянул быстро, через рукавицу, и ладонь у него оказалась короткая, теплая, с золотистым перстнем на мизинце. Перстень сидел криво, будто был надет не на свой палец. Мужчина улыбался слишком близко.
— Ты с седьмой партии? С приисковой базы? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Вот удача-то. Мы как раз туда. Лыжи давай в кузов, планшет сюда, не мерзни с ним. В кабине печка, доедем как люди.
Он говорил быстро, мягко, без пауз, и руки его все время что-то делали: брались за лыжи, скользили к ремню планшета, касались ее локтя. Леся успела сказать «я сама», но ремень уже щелкнул пряжкой, съехал с плеча, и планшет оказался у Галайды. Он снял его так ловко, будто помогал, а не отнимал.
— Не надо, — сказала Леся. — Я пешком пойду.
— Да брось, девка, — засмеялся он. — Пешком она пойдет. Замерзнешь тут, потом отвечай за тебя.
В его голосе ничего будто не изменилось. Но расстояние между ними стало другим. Он стоял слишком близко для чужого человека, и это было уже не помощь. Худой у кабины — тот самый, которого потом она узнает как Семена Книша, — не оборачивался, словно происходящее его не касалось. Молодой водитель сглотнул, и жилка у него под воротом дернулась.
Леся вспомнила Назара, его обкусанный ноготь над картой. Вспомнила Руту с наклоненной головой. Вспомнила третью доску от печи и тяжелые мешки под ней.
— Я сказала, пешком, — повторила она.
Галайда продолжал улыбаться. Подхватил ее под локоть почти нежно, как помогают пожилой женщине подняться в автобус, и поставил на подножку.
— Садись. Не упрямься.
— Сенько, помоги барышне.
Книш наконец повернулся. Глаза у него были пустые, будто он уже заранее согласился со всем, что произойдет. Он подал руку не для опоры, а чтобы взять ее за запястье. И взял.
В кабине пахло соляркой, мокрой ватой, папиросным дымом и ружейным маслом. На приборной панели лежала газета с заметкой о хозяйственных планах, рядом — грязная рукавица. Молодой водитель посмотрел на Лесю боком, виновато, и тут же отвернулся к стеклу.
— Поехали, — сказал Галайда снаружи. — С ветерком.
Грузовик тронулся. Леся сидела зажатая между Книшем и водителем, а ее планшет лежал у Галайды на коленях. Он перелистывал ее записи, насвистывая мелодию, которую она слышала утром из приемника. Внутри нее еще сохранялась слабая надежда: может, это просто грубые люди, может, довезут, может, отдадут. Надежда жила недолго.
Ехали минут двадцать пять. Сначала дорога шла вниз, потом забрала вправо, потом поднялась и снова пошла под уклон. Леся пыталась считать повороты, но сбилась: за мутным стеклом стволы сливались в темные полосы, просеки повторялись, как одна и та же мысль. Она стала запоминать другое — запах, скрип дверцы, трещину на стекле, пластмассового чертика с красным языком, подвешенного под приборной доской.
Когда грузовик остановился, Галайда впервые перестал улыбаться.
— Вылезай.
— Где мы? — спросила Леся.
— Развилка. До базы рукой подать. Пять километров по дороге.
Она посмотрела вперед и сразу поняла: он лжет. По карте в этой стороне не было никакой базы. Прямо уходила северная просека, пустая на десятки километров.
— Лыжи? Планшет?
— Тебе налегке быстрее, — ответил он буднично.
Книш вышел первым. Молодой водитель, Микола Митюк, не двигался, сидел, вцепившись в руль. Галайда перегнулся через Лесю, открыл дверцу. Мороз ударил в лицо так резко, будто его держали за дверью и теперь выпустили на нее.
Микола попытался подать ей руку, не глядя в глаза.
— Он шутит, — прошептал он быстро. — Не сердись.
Леся спрыгнула сама. Снег скрипнул под валенками, и этот звук почему-то вернул ей тело: ноги стояли, дыхание было, сердце работало. Пока еще ничего не кончилось. Галайда уже шел обратно к избе, куда они, как оказалось, вернулись по другой колее. Книш нес ее планшет и смотрел в сторону.
— Покажешь, что нашла, — бросил Галайда через плечо.
— Я ничего не нашла.
— Вот и проверим, голубка. Раз уж ты у нас ученая…
