Романюк смотрел не на оружие, а на руки Галайды. Они легли на колени ладонями вверх, как у человека, который уже все отдал и больше ему нечего вытаскивать из-за пазухи.
— Сядьте ровно, — сказал Романюк.
Он потянулся к ручке, и в эту секунду дверь распахнулась. В кабинет вошел начальник отделения Михайло Кириллович Седюк, шинель нараспашку, шапка в руке. Он посмотрел на стол, на револьвер, на Галайду.
— Петр Данилович, — сказал он, и в его голосе впервые за много лет службы что-то дрогнуло. — Это правда?
— Сам пришел, — ответил Романюк. — Третьим.
Седюк постоял, кивнул чему-то своему, тихо прикрыл дверь и ушел вниз к телефону. Романюк достал чистый бланк и начал писать.
Галайда говорил ровно, будто ночью выучил текст наизусть. Назвал всех людей артели. Назвал участок на большой речке, заброшенную избу, третью доску от печи. Назвал вес — четырнадцать килограммов двести граммов тяжелого шлиха, разложенного по маленьким брезентовым мешкам. Бирки старой ликвидированной артели они делали сами, чтобы добыча сходила за остатки списанных работ. Назвал приемщика, день, час, маршрут грузовика, посты, через которые проходили без досмотра, и почему именно без досмотра.
Романюк писал. Перо скрипело. Во дворе кто-то заводил мотоцикл, мотор кашлял и глох.
— Кто наверху? — спросил Романюк, не поднимая глаз.
Галайда молчал долго. Потом сглотнул и назвал имя, отчество, фамилию. Должность — начальник прииска в местном управлении.
Романюк записал. Не переспросил. Только обмакнул перо и вывел дату на полях. Долг был закрыт тремя строками протокола, в кабинете номер три, без единого лишнего слова.
Лесю он увидел через два дня. Большой город встретил серым низким небом, мокрым снегом, запахом вокзального мазута и больничной хлорки. Женская хирургия, палата на шестерых, койка у окна. Двух пальцев на левой ноге уже не было. Под одеялом на их месте лежал ровный валик бинта.
Лицо у Леси стало узким, скулы выступили, но глаза смотрели прямо. Назар сидел на табурете у кровати и держал ее правую руку обеими своими. Не плакал. Просто держал, как держат единственное, что разрешили не потерять.
— Леся Андреевна, — сказал Романюк, снимая шапку. — Я ненадолго. Нужно опознание.
Он положил на тумбочку три черно-белые фотографии. Снимки старые, углы надломлены. Леся посмотрела не торопясь. На первую кивнула. На вторую тоже. На третьей задержалась дольше: молодое лицо, скуластое, с почти детским ртом.
— Этот был за рулем, — сказала она. — Он дал мне валенки. И руку подал, когда высаживали. Один раз. Когда никто не видел.
— Митюк, — сказал Романюк. — Микола Митюк. Он первым пришел.
Леся закрыла глаза. Одна слеза вышла из-под ресниц и ушла в висок. Назар сжал ее ладонь крепче.
— Подпишите здесь, — тихо сказал Романюк.
Она подписала. Почерк был не ее: крупный, неровный, как у первоклассницы. Но подпись была ее.
В коридоре у лестницы Романюк остановился у окна. Во дворе больницы дворник колол лед, и удары лома сухо отдавались в стекле. Романюк стоял несколько минут. Потом надел шапку и поехал не обратно в поселок, а в вышестоящее управление.
Подполковник Гордиенко принял его у себя. Читал папку долго. Перевернул один лист, вернулся к нему, перевернул другой. Дошел до фамилии начальника прииска и задержался на строке.
— Ты понимаешь, что принес? — спросил он, не поднимая глаз.
— Понимаю.
— Не раздувай. По низу пойдут все трое, получат свое. А верх надо аккуратно. Тихо. Без газет и шума. У человека заслуги, возраст, сам знаешь.
— Не знаю, — сказал Романюк. — У меня девочка в больнице без двух пальцев. Ей двадцать шесть.
Гордиенко посмотрел поверх очков. Долго, внимательно, как смотрят на человека, которого считали понятным и вдруг перестали.
— Ночь подумай. Завтра в десять ко мне.
В коридоре Романюк поравнялся с мужчиной в хорошем драповом пальто и шапке-пирожке. Тот нес плоский черный портфель. Романюк узнал его сразу — по фотографии на календаре у Галайды. Начальник прииска. Они посмотрели друг на друга две или три секунды. Мужчина чуть склонил голову, будто здороваясь с незнакомцем в узком проходе. Романюк не ответил. Запах дорогого одеколона остался после него в воздухе и растворился в старом табачном дыму.
Ночь Романюк провел в гостиничном номере с железной кроватью и пустым графином. Не спал. Лежал в шинели, смотрел в потолок. За стеной по радио шла праздничная передача, женщина пела о снежинках и надеждах.
Утром в десять он снова положил папку на стол Гордиенко. Слово в слово. Ни одной строки не убрал…
