Микола рассказывал больше часа. Сначала сбивался, возвращался, путал слова. Потом, ближе к концу, голос у него стал ровнее, будто он читал по складам заранее написанное. Романюк записал фамилии: Степан Галайда, Семен Книш, Микола Митюк. Записал избу, третью доску от печи, мешки, бирки старой артели, маршрут грузовика, развилку, мороз. Когда дошел до фразы «оставили без карты, без компаса, без лыж при температуре около минус тридцати четырех», он остановился и посмотрел на Миколу.
— Верхнюю одежду не сняли?
Микола опустил голову.
— Часть сняли. Книш. Я не смотрел.
Романюк дописал. В половине второго Микола подписал каждую страницу. Подпись вышла детская, с нелепым завитком. Дежурный увел его без наручников. Микола шел впереди, пригнувшись, словно потолок коридора был слишком низким.
Романюк остался один. Положил ручку поперек бумаг и посмотрел в окно. На пустыре за отделением дети катались с горки на картонках. Одна девчонка упала, остальные смеялись долго и звонко. Этот смех через двойную раму казался чем-то невозможным рядом со строками протокола.
Пообедать он не успел. В четверть пятого, когда на улице уже почти стемнело, в коридоре снова стукнули — не в дверь, а в стену рядом, будто человек не был уверен, куда пришел. В кабинет вошел Семен Книш. Шапку не снял, сел только после короткого кивка Романюка. На стол положил паспорт и сберкнижку.
— Здесь все, что у меня с этой темы, — сказал он, не поднимая глаз. — Снимайте сами.
— Колька был? — спросил он через паузу.
— Был.
— Все рассказал?
— Все.
Книш кивнул так, будто услышал не новость, а подтверждение.
— Почему пришли? — спросил Романюк.
Книш молчал секунд двадцать. Потом сказал:
— Вы не поймете.
— Попробую.
— Не поймете. Пишите. Я подпишу.
За два часа он почти не произнес ничего, кроме «да», «нет», «верно» и одной фразы: «Снимите еще лопату из подвала. Кровь лосиная, не человеческая, но снимите». Он подписал листы не читая, аккуратно придвинул протокол обратно и встал. Его увели.
Романюк сидел с двумя протоколами и не мог отделаться от одной мысли. Ни Микола, ни Книш не объяснили, почему пришли. Оба сказали одинаково: «Вы не поймете». Совпадение давило сильнее признаний.
Степан Галайда в ту ночь сидел у себя дома, в пятистенке за клубом, и еще ничего не знал. Точнее, знал, что Микола не вышел утром в гараж, а Книш с обеда не берет трубку у соседей. Но сидел спокойно, пил чай с коньяком из эмалированной кружки, потому что умел выглядеть человеком, который просто устал после работы.
Ближе к одиннадцати в сенях щелкнула щеколда. Без стука. Без оклика. Потом дверь, шаги по половицам.
В горницу вошел человек, которого Галайда видел в жизни дважды. Один раз много лет назад на проводах одного важного для их круга человека, второй — мельком на вокзале большого города. Имени он не знал. Но лицо помнил. И в оба раза от этого лица у него пересыхало во рту.
Человек снял темное драповое пальто, повесил на гвоздь, сел на табурет напротив Галайды и начал молчать. Не зло. Не угрожающе. Ровно, как мастер смотрит на деталь перед работой.
Галайда открыл рот, закрыл. Потом попытался сказать:
— Вам это…
И умолк.
Прошло десять минут. Потом двадцать. Галайда стал считать пуговицы на пальто, висевшем у двери. Четыре штуки. Он сосчитал их раз, второй, третий. На четвертый понял, что не может остановиться. Внутри стало пусто, как в той заброшенной избе.
Жена Галайды, Марья, один раз заглянула из кухни, увидела гостя и тихо закрыла дверь. Больше не выходила. Прошел час. Керосинка чадила. Галайда чувствовал, как мокнет спина под рубахой.
Тогда человек встал, надел пальто, застегнул верхнюю и нижнюю пуговицы. Средние оставил. Уже держась за щеколду, произнес одну фразу — негромко, не громче ходиков:
— Сам. И тихо.
Дверь закрылась. Галайда еще минут десять стоял у стола. Потом достал из шкафа старый револьвер в промасленной тряпке, посмотрел на него, завернул обратно. Положил в авоську. Сверху — чистую рубашку, мыло, бритву, зубную щетку.
Утром двадцать седьмого декабря он побрился, надел свежую рубашку, теплый тулуп, новые валенки. Марья гладила рубашку ночью и не плакала: ее тоже предупредили, чтобы не плакала. Галайда поцеловал ее в макушку, взял авоську и пошел к отделению. До крыльца было четыреста метров. По пути с ним поздоровались двое. Он кивнул обоим.
В кабинете номер три Романюк уже сидел за столом. Перед ним лежали два протокола. Третьего бланка он еще не доставал, но стопка чистых листов была в верхнем ящике.
Галайда поставил авоську на пол, достал сверток, развернул тряпку и положил револьвер на стол рукоятью вперед.
— Пишите, гражданин начальник, — сказал он. — Только заберите меня отсюда сегодня же…
