Через три дня, утром двадцать третьего декабря, в кабинете номер три местного отделения полиции пахло хозяйственным мылом, мокрыми шинелями и подгоревшей щепой из печки в коридоре. Романюк писал очередной рапорт о пропаже геолога Кравченко. Он занимался этим делом двенадцатый день, и двенадцатый день у него ничего не сходилось.
Партия утверждала, что Леся ушла одна и не вернулась. Грузовик Галайды в тот день якобы стоял на ремонте — это подтверждали двое. Сам Галайда вечером был на людях, в столовой, здоровался, пил чай. Все выглядело чистым. Слишком чистым.
В дверь стукнули коротко, не по-служебному, костяшками. Романюк не успел сказать «войдите», дверь открылась. На пороге стоял Микола Митюк. Без шапки. Волосы примерзли мокрыми прядями ко лбу. Одна щека распухла, будто он спал на чем-то твердом. В руках он мял ушанку.
— Ну… — сказал он и замолчал.
Романюк отложил ручку медленно, как хрупкую вещь.
— Заходи.
Микола сделал три шага и сел на табурет у стены, раньше чем ему указали место. Сел и сразу заговорил, словно боялся, что если остановится, больше не сумеет.
— Девушка эта. Геолог. Кравченко. Она живая должна быть. Мы ее не убивали. Мы ее бросили. Одиннадцатого. В лесу. Галайда велел. Книш был. Я на машине.
Он говорил обрывками, задыхаясь.
— Я не смотрел. Я только руль держал. Только руль…
— Сначала, — сказал Романюк спокойно. — С самого начала.
— Не могу сначала, — Микола вдруг заплакал сухо, одним лицом, без слез. — С конца могу. Изба там есть. Старая артельная. Под третьей доской от печки мешки. Бирки. Золото. Она случайно вышла. У нее карта была. Она увидела.
Романюк взял чистый лист. Вверху написал: «Протокол явки с повинной. 23 декабря 1988 года». Поставил время — 10:22. Ручка пошла по бумаге, скрипя.
— Говори, — сказал он. — Все говори…
