След незнакомца вел уверенно. На ровных местах шаги ложились шире, возле наледей сужались, у крутых берегов уходили к правой стороне ручья, где лед, видимо, был крепче. Леся понимала: тот, кто шел здесь до нее, знал ручей. Не проходил случайно, не блуждал, а выбирал путь с такой точностью, с какой Назар выбирал на карте опорные точки.
Иногда след почти пропадал под свежей порошей, и у нее внутри все обрывалось. Тогда она останавливалась, наклонялась, искала косую полоску галоши, углубление пятки, смятый край снега. Найдя, двигалась дальше. Левой ноге становилось хуже: она уже не болела, но тяжелела, как предмет, привязанный к телу. Леся перестала думать о пальцах по отдельности. Нога была просто задачей, которую нужно переносить через каждый шаг.
Дым то появлялся, то скрывался за поворотами. Ветер слегка тянул его в сторону, и несколько раз ей казалось, что она ошиблась, что это не дым, а тень, тонкая ветка, обман зрения. Она моргала, терла глаза, и серая нитка снова вставала между деревьями. Тогда она шла дальше.
Самое трудное началось уже рядом. Когда до зимовья оставалось, может быть, триста шагов, надежда сделалась тяжелой. Пока спасение было далеко, к нему можно было идти как к линии на карте. Когда оно стало близким, тело вдруг решило, что работу выполнило. Колени подкашивались. Дыхание стало рваным. Леся поймала себя на том, что смотрит на дым и не продвигается вперед.
— Иди, — сказала она себе. — Еще немного.
Она сказала это голосом Назара, потом голосом отца, потом своим. Слова меняли интонацию, но смысл был один. Еще немного. Не падать здесь, когда дверь уже есть. Не лечь лицом в снег за поворотом ручья. Не дать лесу посмеяться последним тихим смешком.
Когда лайка под окном подняла морду и не залаяла, Леся почему-то поняла: здесь ее не прогонят. У злой собаки тело другое — пружина, уши, зубы. Эта смотрела старчески спокойно, как смотрят на давно ожидаемого гостя, который опоздал и за это не будет руган.
Старик на пороге тоже не удивился. Позже Леся будет много раз вспоминать именно это: не его руки, не жир, не тепло печи, а отсутствие удивления. Он словно встретил не случайную замерзшую женщину, а событие, которое шло к нему через лес всю ночь и наконец дошло…
Чужой след становился для нее разговором без голоса. Вот здесь человек остановился, может быть, поправил ремень или прислушался. Здесь обошел тонкий лед — значит, знал, где под снегом вода. Здесь шаги стали короче: подъем. Леся читала эти знаки жадно, как письмо, которое может оборваться на середине. Ей хотелось узнать, кто он: охотник, лесник, старатель, старый отшельник. Но любые догадки были роскошью. Главное — след вел к дыму. Главное — собака лаяла не во сне. Когда дым стал виден отчетливо, она попыталась ускориться, но тело не послушалось. Тогда Леся стала считать не шаги, а расстояние от дерева до дерева. Дойти до той березы. Теперь до кедра с раздвоенной вершиной. Теперь до поворота. Маленькие цели заменили одну большую, потому что большая была слишком страшной: если за поворотом окажется пусто, она уже не поднимется. Но за поворотом была крыша. Маленькая, черная от времени, заваленная снегом. И над ней — дым, упрямый, прямой, человеческий…
Чем ближе был дым, тем сильнее Леся боялась, что ее не услышат. Она представляла: дверь заперта, хозяина нет, печь догорела, собака чужая и злая. Надежда всегда приводит с собой тень разочарования. Поэтому, когда лайка ударила хвостом по снегу, этот простой звук оказался почти ответом: здесь живые признают живых.
Когда дым показался снова, она уже не верила глазам полностью. Слишком многое за ночь обманывало слух и зрение. Поэтому она проверяла дым движением: сделает десять шагов — он смещается иначе, чем ветка; наклонится — он остается; моргнет — не исчезает. Значит, настоящий…
