Самым трудным было не подбрасывать ветки, а каждый раз решать, что следующая минута тоже стоит усилия. Тело настойчиво просило неподвижности: лечь боком, прикрыть глаза, перестать считать треск в углях. Но разум цеплялся за простое: пока она шевелится, холод не получил ее целиком. Леся осторожно переставляла онемевшие ноги, поворачивалась к огню то одним боком, то другим, прислушивалась к дыханию и повторяла про себя отцовское правило о скучном правильном. Не геройство. Только скучное правильное. Еще ветка. Еще вдох. Еще минута.
Ночь растянулась не временем, а отдельными задачами. Найти еще сучья. Подбросить. Не заснуть. Проверить ногу. Снова не заснуть. Ветер наверху ходил по кронам, но в нишу почти не попадал. Иногда ей слышались голоса. Сначала будто две женщины переговаривались в очереди, спокойно и даже скучно. Потом мужчина сказал что-то за стеной, которой не было. Один раз ей ясно показалось, что он произнес ее имя.
— Галлюцинация, — сказала Леся вслух. — Первая стадия. Я не сплю.
Слова прозвучали, как ответ на экзамене. Она заставила себя вспоминать таблицу элементов. Дошла до железа, сбилась. Начала снова, дошла до меди — и рука сама потянулась к шее. Крестика не было. Голая кожа под воротом была ледяная, тонкая, чужая.
Далеко, где-то в стороне предполагаемого ручья, залаяла собака. Лай был не охотничий, не злой, а домашний, ленивый: так собака лает на пустой двор, чтобы заявить, что она здесь. Леся подняла голову и слушала всем телом. Лай повторился дважды и смолк.
Тишина после него оказалась хуже прежней. Если это была настоящая собака — где-то жили люди. Если приснилась — значит, лес уже начал говорить ее голосом.
Около двух ночи она поняла, что не моргает. Моргнула нарочно, веки слиплись, будто под ними был песок. Она терла глаза варежкой, считала до тысячи и обратно, дошла до восьмидесяти семи и провалилась. Очнулась — через минуту, через час, неизвестно. Угли серели, только в середине тлело оранжевое пятно, как кончик папиросы. Она бросила последние ветки. Они занялись неохотно, с белым дымом.
В половине четвертого Леся вынула левую ногу из валенка. Пальцы не шевелились. Это не удивило. Удивило, что они не болели. Совсем. Там, ниже щиколотки, будто стало пусто. Она поспешно сунула ногу обратно, стала растирать через валенок ладонями, но ни боли, ни тепла не появилось. Тогда она уткнулась лицом в воротник и заплакала сухо, без слез. Минуты три. Потом заставила себя остановиться: плакать было дорого, от плача сбивалось дыхание.
К пяти утра небо над корнями посерело. Не рассвело — просто с черноты сняли верхний слой. К шести Леся поднялась с третьей попытки. На первой колени сложились, на второй она ударилась плечом о корень. На третьей встала. Затоптала угли снегом и выбралась из ниши.
Утро было синим. Стволы выступали из него черными штрихами. Мороз держался тот же, но деревья уже не трещали, и от этого казалось, что весь лес слушает.
Леся пошла туда, откуда ночью слышала собаку. Левая нога плохо принимала вес; она опиралась на пятку, переносила тело на правую, снова осторожно касалась левой. Через полчаса вышла к узкому ручью. Он был занесен снегом по самые берега и замерз так ровно, что по нему можно было идти как по дороге.
По правилам надо было идти вниз: всякая вода рано или поздно приводит к большей воде, а большая вода — к людям. Леся уже опустила глаза, чтобы шагнуть по течению, и вдруг увидела след.
Отпечаток был не звериный. Длинный, узкий, с косой полосой посередине: валенок в галоше. Человек прошел здесь два или три часа назад. Шел вверх по ручью, неторопливо, ровно, без срыва. Один человек. Без собаки.
Леся стояла на льду и думала только об одном: вниз — правильно, вверх — живое. Правильное было далеко и без огня. Живое могло оказаться ближе. Она повернулась против течения и пошла по чужому следу, ставя свой валенок рядом, не наступая в отпечаток. Почему — не знала. Просто не хотела стирать того, кто шел перед ней.
Через километр она перестала считать шаги. Через два подняла голову и увидела между кедрами тонкую серую нитку дыма…
