С первой спичкой ушло больше, чем огонь. Ушла последняя возможность ошибиться легко. Леся сидела под корнями и смотрела на крошечное черное пятнышко в снегу, где синяя искра умерла, не успев стать пламенем. Руки снова начали дрожать. Она сжала их между коленями, дышала через нос коротко, медленно, чтобы не выпустить из себя тепло.
Ей вспомнился отец. Не лицо целиком, а руки: большие, с трещинами у ногтей, когда он перебирал дома рыболовную снасть. Он всегда сердился на пустую браваду. «В лесу, — говорил, — герой тот, кто сделал скучное правильно. Завязал узел, проверил карман, не поленился наломать сухого до темноты». Леся тогда слушала вполуха. Теперь каждое слово стояло рядом, как человек.
Она заставила себя разобрать растопку заново. Бересту положила тоньше, мох распушила пальцами, хотя пальцы в правой руке уже плохо слушались. Под низ подсунула несколько сухих иголок, сверху — самые тонкие сучки. Повернулась плечом так, чтобы закрыть нишу от возможного сквозняка. Проверила, куда идет дым, хотя дыма еще не было. Все это заняло, наверное, пять минут, а ей показалось — целый час.
Вокруг темнело окончательно. Свет от снега уходил снизу вверх, будто кто-то медленно опускал крышку. В эту минуту Леся впервые ясно представила собственное тело весной: не себя живую, а то, что останется под корнями, если вторая спичка погаснет. Представила не подробно, не страшно, а сухо, как запись в акте. Женщина, примерно двадцать шесть лет, одежда такая-то, признаки обморожения. И сразу разозлилась. Не на Галайду даже. На эту будущую запись. Она не хотела превращаться в строку.
— Нет, — сказала она глухо.
Слово вышло маленьким, но помогло. Она достала гильзу. Согрела ее дыханием. Спичку держала не кончиками пальцев, а всей ладонью, чтобы не сломать. Чиркнула. Пламя появилось резким желтым язычком, и Леся почти физически почувствовала, как к нему потянулась вся она — кожа, легкие, сердце, память. Когда береста занялась, она не позволила себе радоваться сразу. Подождала, пока огонь перейдет на мох, потом на сучья, потом только выдохнула.
Этот выдох был первым за вечер, в котором оставалось что-то человеческое…
Огонь требовал постоянного унижения. Его надо было кормить по одной веточке, подносить сухое ближе, загораживать собой, терпеть дым в глаза, не давать крупному сучку задавить слабое пламя. До этой ночи Леся не думала, что костер может быть таким беспомощным. В кино и книгах он вспыхивал красиво, сразу становился другом. Здесь он был младенцем — капризным, голодным, готовым умереть от неправильного движения. Она согревала его, а он согревал ее, и этот обмен казался почти договором. Когда угли окрепли, Леся осмелилась вытянуть к ним руки. Перчатки дымились сырым паром. На коже проступило болезненное покалывание. Она радовалась боли: боль означала, что пальцы еще отвечают. Потом повернулась боком, подставила к теплу левый валенок, но быстро отдернула. Слишком близко нельзя. Слишком быстро нельзя. Теперь весь мир состоял из «нельзя» и «надо»: нельзя спать, надо дышать ровно; нельзя паниковать, надо искать дрова; нельзя думать о Галайде, надо смотреть на огонь…
Лес вокруг выворотня жил своей ночной жизнью. Снег оседал с ветвей мягкими глухими вздохами. Где-то далеко хрустнула сухая вершина. Иногда казалось, что кто-то осторожно идет вокруг ее убежища, но когда Леся замирала, шаги превращались в стук крови в ушах. Она научилась за эту ночь различать страхи полезные и пустые: полезные заставляли шевелиться, пустые только съедали тепло.
Она подбрасывала ветки и старалась не думать о том, что лес вокруг бесконечен. Бесконечность нельзя пережить, ее можно только раздробить: на охапку хвороста, на один вдох, на одну минуту без сна. Леся дробила ночь, пока та не стала меньше и не поместилась между корнями…
