Грузовик остановился на развилке, которую Леся не помнила по карте. С обеих сторон от дороги в темноту уходили две узкие просеки. Одна уходила прямо, другая — влево, в распадок. На покосившемся столбике под снегом когда-то были цифры, теперь остались лишь темные пятна. Мотор продолжал работать, глухо, ровно, как будто машине было все равно, кого здесь оставят.
— Слезай, — сказал Галайда.
Микола сидел неподвижно. Галайда перегнулся через Лесю, открыл ее дверцу. Петли коротко взвизгнули. Мороз сразу вошел в кабину.
Леся спустилась на снег. Отступила на шаг и встала у обочины. Галайда обошел капот, остановился перед ней. Пар шел от него изо рта, от воротника, от тулупа.
— Значит так. Идешь вон туда. Прямо. Через несколько часов выйдешь на торную. Дальше сама поймешь.
Леся посмотрела на черную просеку. Никакой торной дороги за ней не было. Она знала это не по ощущениям, а по памяти карты. Галайда выбрал место, где ее не станут искать.
— Поняла?
— Поняла.
— В кармане спички оставил. Не пропадешь.
Он постоял еще секунду, будто подыскивал последнюю человеческую фразу. Не нашел. Повернулся к машине. В боковом зеркале Леся на мгновение поймала взгляд Миколы. Он отвел глаза. Из кузова перегнулся Книш.
— Живи, если сумеешь, — сказал он без злобы, почти скучно.
Галайда хлопнул дверцей. Микола отпустил сцепление. Грузовик тронулся и ушел в черный лес. Красные огни задних фонарей растворились за двадцать секунд.
Двадцать секунд, как оказалось, — огромное время. За него можно понять, что валенки на тебе чужие: Микола в избе сунул ей свои старые, сбитые, без подшивки, и она не отказалась, потому что в ботинках на меху к утру осталась бы без ступней. За двадцать секунд можно вспомнить, что нож остался в сумке, сумка — в избе, карта — в кармане Галайды, компас — тоже у него. За двадцать секунд можно успеть испугаться не смерти, а пустоты вокруг.
Потом огни исчезли. И стало слышно, как трещат стволы.
Сначала Леся не поняла звук. Сухой одиночный удар, будто кто-то палкой стукнул по доске. Потом второй. Потом сразу два в разных сторонах. Деревья лопались от мороза. В институтских книгах об этом писали спокойно, в разделе о зимних работах. Теперь книга стояла вокруг нее на сотню километров и читалась не глазами, а кожей.
Решений было два: идти по просеке, как велел Галайда, или не идти. Если он указал туда, значит, там не спасение. Леся медленно повернулась на месте. В памяти всплывала карта: изба на склоне, ручей ниже, главный водоток где-то слева и назад, база далеко вниз по нему. По прямой здесь не ходят. По прямой ломают ноги. Значит, искать русло. Вода всегда куда-нибудь ведет.
— Слева и назад, — сказала она вслух.
Собственный голос прозвучал слишком громко. Западная полоска неба, грязно-розовая, уже гасла за грядой. Она встала к ней левым плечом и пошла не по просеке, а наискось, забирая в сторону от указания Галайды. Снег был по колено. Под коркой — пустой рыхлый слой. Нога проваливалась, валенок цеплялся, дыхание быстро становилось тяжелым.
Через несколько минут она проверила карманы. В жестяной коробочке лежали две спички. Еще носовой платок. Больше ничего. Ни сухаря, ни сала, ни ножа. Две спички и платок — вся ее связь с человеческим порядком.
К трем часам дня темнота стала плотной. Часы под рукавом еще шли. Леся дважды доставала их, стаскивая варежку зубами: сначала стрелки показывали семь минут четвертого, потом половину четвертого. Между этими отметками она прошла, может быть, четыреста метров. Лес не пускал. Он не нападал, не шумел, не грозил. Он просто стоял стеной, и каждое движение через него стоило тепла.
К четырем она перестала чувствовать пальцы левой ноги. Сначала их кололо, потом жгло, потом они стали чужими, как деревянные. Она знала, что это значит, и пошла быстрее. От спешки в горле заскребло, пар оседал на воротнике ледяной коркой, корка терла подбородок.
В половине пятого Леся нашла выворотень — старый кедр, упавший лет десять назад. Корни поднялись стеной выше человеческого роста, а под ними образовалась темная ниша, выстланная промерзшей хвоей. Она обошла дерево дважды, прежде чем признала: лучше места не будет. Сидеть означало рискнуть не встать. Не садиться означало замерзнуть на ногах.
Она залезла под корни, тут же выползла обратно, наломала пихтовых лап и подложила под себя. Потом сняла правую варежку, вытряхнула спички на ладонь. Серные головки были старые, чуть пожелтевшие. Галайда оставил не хорошие, а какие не жалко.
Растопку она собирала почти на ощупь: сухой мох с нижних веток, тонкая береста с молодой березки, сучья, ломкие, как карандаши. Сложила шалашиком, закрыла телом от воздуха. Первая спичка вспыхнула и тут же умерла. Серная головка слетела синей искрой в снег.
Леся застыла. Вторая была всем. Она не имела права чиркнуть ее сразу…
