Жёны братьев мужа со смехом продали Татьяне ветхий дом, но первая же топка привела к находке в старой печи

Она принялась отсчитывать из кошелька мелочь: два, ещё один и ещё. Согревшиеся в ладони монеты легли столбиком у чайной лужицы.

Смех раздался сразу со всех сторон. Светлана откинулась на стуле, у Надежды потекли слёзы, даже Павел у двери хмыкнул в прикрытый кулаком рот.

— Бери, Таня, погреешься! — выкрикнула Надежда.

Светлана промокнула глаза уголком платка.

— Там печища на пол-избы, дед для себя старался. Будешь на лежанке кости отогревать. Только дровишек нет. А в остальном — хоромы!

Татьяна молчала, глядя на четыре монеты. Впервые за эти девять дней решение приняла она сама.

Спустя три дня поехали в районный центр оформлять покупку. Светлана всю дорогу проверяла время, подгоняла братьев: подписи надо поставить поскорее, иначе уйдёт обратный автобус. Но пожилая нотариус в вязаной жилетке надолго остановилась на цене.

— Здесь четыре. Именно такую сумму вы согласовали?

— Для своих не жалко, — улыбнулась Светлана. — Семья же.

Поверх очков нотариус посмотрела на Татьяну и больше расспрашивать не стала. Татьяна поставила три подписи. Полученный документ убрала в узел, проложив между ночной рубашкой и фотографией Вити в рамке.

Вечером она собрала остальное: две юбки, три кофты, носки из шерсти, материнскую иконку, паспорт, мужнину фотографию. Всё поместилось в один узел. А утром с подоконника взяла стопку с засохшим хлебом и обернула платком.

Светлана из кухонных дверей наблюдала, как она обувается.

— Зачем эту тащишь? Там, в буфете, сколько хочешь.

— Она Витина.

С этими словами Татьяна вышла на крыльцо.

До избы Григория Петровича пришлось идти через всю деревню, мимо магазина, колодца, старой пожарной вышки. Узел тянул руку; Татьяна перекидывала его с плеча на плечо. Две женщины с вёдрами у колодца умолкли, когда она подошла.

— Таня, куда это ты собралась? — спросила Елена Дубровская.

— В избу Григория.

— Купила её?

— Да.

— Сколько отдала?

— Четыре.

Соседки обменялись взглядами. Одна поставила ведро на край колодезного сруба. Татьяна не обернулась, но до поворота затылком чувствовала, как ей смотрят вслед.

Дальше домов уже не было: за ними расстилался луг, за лугом серело Вербное озеро. Под старой берёзой на пригорке стояла потемневшая изба Григория, тремя окнами к улице. На коньке сидела галка и поглядывала вниз, на осевшее крыльцо с ушедшей в землю нижней ступенькой.

Татьяна опустила узел возле калитки, прямо на траву. С соседнего крыльца её окликнула Раиса Степановна. В телогрейке, наброшенной на халат, она чистила картошку в миску. Старухе перевалило за восемьдесят, а слухом она могла поспорить с молодыми.

— Татьяна! Неужто из дому тебя выгнали?

— Выгнали, Раиса Степановна. А эту избу продали.

— Кому это?

— Мне.

Нож лёг в миску. Соседка долго разглядывала Татьяну, щурясь от низкого солнца.

— Стало быть, так Григорию и нужно было. А ключ дали?

Из кармана Татьяна вынула большой железный ключ на бечёвке. Лишь со второй попытки открылся замок; скрипнув, дверь отступила внутрь сеней.

Холод в избе оказался сильнее уличного. Сухая глина, пыль, полынные пучки по углам — Григорий развешивал их против моли — пахли в застоявшемся воздухе. Татьяна отыскала возле двери выключатель. Голая лампочка под потолком зажглась жёлтым.

Почти четверть жилья отнимала белёная печь: широкая, с высоким челом, с чугунной заслонкой перед тёмным зёвом. Возле устья вытянулась лежанка. Её край опоясывали изразцы, полосой высотой в две ладони.

Татьяна наклонилась рассмотреть роспись. По белому шли синие и коричневые линии: длиннохвостая птица на ветке, дом с трубой, цветок в тонких завитках. Рука мастера нигде не дрогнула, даже пыль не заглушила сияния глазури. Под Татьяниным пальцем на одном изразце осталась чистая дорожка.

У края лежанки попалась совсем другая работа. Синяя птица косилась набок, хвост непомерный, лапа одна — словно ребёнок рисовал. Татьяна усмехнулась: любил старик пошутить, вот и здесь не удержался.

На стене остался его инструмент: кельма с гладко отполированной ручкой, пара мастерков, шнур с отвесом, деревянный угольник. В углу стояло ведро, глина в нём высохла и растрескалась, как земля в засуху. На лавке лежали свёрнутый тулуп и рукавицы, протёртые на больших пальцах.