Я вышла из больницы с заключением в сумке и долго стояла на тротуаре. Солнце било в глаза, люди обходили меня, кто-то торопился, кто-то смеялся по телефону, а я снова и снова раскрывала листок. Из всех медицинских слов видела только одно: двойня.
Как это возможно? Что тогда означали все прежние диагнозы? За что я столько лет терпела свекровины издёвки, опущенные глаза Назара, собственную ночную ненависть к телу, которое будто подвело меня? Получалось, все те годы, когда я смотрела на чужих детей и чувствовала себя неполноценной, могли быть ошибкой. Или не только моей ошибкой.
Я присела у обочины, потому что ноги вдруг стали ватными, и то плакала, то смеялась. Люди, наверное, думали, что у меня истерика. Так оно и было. Только эта истерика пахла солнцем, больничным коридором и внезапной надеждой.
Домой я пошла не сразу. Зашла в магазин для новорождённых и остановилась посреди зала. Крошечные бодики, шапочки, пинетки величиной с ладонь — всё это раньше казалось мне предметами из другой жизни, не моей. Продавщица подошла и спросила, помочь ли мне.
— Нет, спасибо, — ответила я. — Я просто смотрю.
— Для кого выбираете?
Я впервые произнесла вслух:
— Для своего.
Она посмотрела на мой ещё плоский живот и улыбнулась:
— Срок маленький?
— Всего два месяца.
— Тогда ещё успеете накупить. Поздравляю.
Я купила пару розовых пинеток, хотя сама не понимала зачем. Наверное, мне нужно было потрогать руками доказательство, что это всё не сон. По дороге домой я думала, как скажу Роману. Обрадуется? Испугается? Не решит ли, что я обманула его? Мы женаты всего два месяца, и вдруг беременность, да ещё двойня. Любой бы задумался. Эта мысль резанула меня неожиданно больно.
Вечером я приготовила ужин. Роман сел за стол, съел пару ложек и посмотрел внимательнее обычного.
— Ты бледная. Всё-таки ходила к врачу?
— Ходила.
— И что сказали?
Я вытерла ладони о край халата, хотя они были сухими.
— Я беременна.
Вилка застыла в его руке. Он смотрел на меня так, будто я произнесла слово на незнакомом языке. Я поспешно достала из сумки заключение и положила перед ним.
— Вот. Я не придумала.
Он взял листок, вчитался. Брови его сошлись, и у меня внутри всё провалилось. Я уже решила, что он не верит. Но потом он тихо спросил:
— Двойня?
— Да.
Он опустил бумагу на стол, поднялся, подошёл к окну и отвернулся. Я услышала, как он втянул носом воздух. Когда обернулся, глаза у него были красные.
— Я не думал, что в этой жизни ещё смогу стать отцом, — сказал он.
После этих слов я сама разрыдалась. Роман подошёл и обнял меня так крепко, будто боялся, что я исчезну.
— Ты столько вынесла, — прошептал он. — Всё. Больше не будешь у плиты стоять. Найму помощницу.
— Не надо. Я не больная.
— Теперь ты не одна. И отвечаешь не за двоих, а сразу за троих.
В тот вечер он звонил всем: матери, сестре в деревню, деловым знакомым. Повторял одно и то же — жена беременна, двойня. Голос у него звучал так, будто ему сообщили о чуде. Я сидела рядом, гладила живот, которого ещё почти не было видно, и чувствовала странную смесь тепла и горечи. Этот мужчина радовался по-настоящему. Но где-то глубоко уже шевельнулась тонкая игла вопроса, от которой не спасала даже его радость…
