Я вернулась в свою квартиру, но свекровь уже выбрасывала мои вещи с балкона

Позже он остыл, обнял меня.

— Извини, погорячился. На работе устал, вот и сорвался. Ты правильно сделала, конечно. Бережёного Бог бережёт.

Паспорт так и не отыскался. Новый мне выдали довольно скоро.

О пропавшем паспорте я, наверное, перестала бы вспоминать, если бы за последние месяцы не набралось столько мелочей. Они складывались в узор, пока ещё непонятный. Для телефонных разговоров Виктор теперь уходил на балкон; даже мороз не заставлял его остаться в комнате. Однажды оттуда донеслось почти выкрикнутое: «Ярослав, я же сказал, до конца месяца всё будет». Вскоре я заметила у мужа тяжёлые швейцарские часы. Благодарный клиент подарил, объяснил он. Я знала, что благодарность ипотечному брокеру обычно помещается в коробку конфет.

— Виктор, ты кому-нибудь должен? — спросила я тогда.

— Никаких долгов у меня нет, — ответил он, не отводя глаз. — Наоборот, скоро большая сделка. Закрою её — наконец выберемся втроём к морю.

Возразить мне было нечем. Ни одного факта, ни одного повода видеть в человеке, с которым прожито столько лет, что-то худшее, чем мальчишескую слабость к дорогим игрушкам. Я ему поверила. Теперь же, в гостинице в Реченске, перед чашкой остывшего пакетированного чая, от которого пахло скорее его картонной упаковкой, весь узор был виден сразу. И смотреть на него мне не нравилось.

Телефон зазвонил ближе к полуночи. Я почти уже не ждала Виктора. За его слегка охрипшим, старательно бодрым голосом слышались машины и уличный гул: похоже, он вышел наружу, подальше от чужих ушей.

— Оксанка, привет! Что ты меня набираешь без конца? Разрядился телефон, целый день показы. Мама с тобой уже говорила? Только не заводись сразу. Она ненадолго, погостит и всё. Ей одной тоскливо. Ну, сказал я, что квартира моя. Хотел, чтобы за сына порадовалась. Всю жизнь мечтала, что я в столице на ноги встану. Маленькая неправда, ничего страшного. Кому от неё плохо?

Он тараторил, не оставляя мне возможности ответить. Наконец я заговорила:

— Виктор, маленькая неправда не несёт договор продажи в управляющую компанию. И не заказывает матери пропуск на парковку.

Его речь оборвалась, словно из-под него резко выдернули табуретку.

— Ты принёс туда подделку на мою квартиру. Зачем? Объясняй. Второй попытки я не дам.

Пока он молчал, рядом с ним успела мяукнуть кошка — наверное, у подъезда. Потом я услышала выдох, и в нём на миг было что-то подлинное, почти мальчишеское. То самое, за что я когда-то его полюбила.

— Оксана… Мне надо тебе рассказать. Надо было давно, только я…

Пискнул второй вызов. По изменившемуся звуку мне показалось, что Виктор отвёл телефон от уха и взглянул на экран. Когда он заговорил снова, тихая откровенность исчезла; вернулся привычный гладкий тон.

— Давай завтра, такие вещи не по телефону обсуждают. Всё объясню. Ты себя зря накручиваешь. И маме всё равно идти больше некуда.

— Почему некуда? А её квартира в Вербогорске, с окнами на реку? Она сколько себя помню ею хвасталась.

Ответа не последовало. Это молчание сказало мне больше, чем год его объяснений. Значит, Светлана Романовна продала единственное жильё. А судя по тому, какой счастливой она была в нашем разговоре, вырученные деньги отдала сыну: верила, что он приобрёл для неё квартиру в столице.

На короткое мгновение меня испугала вовсе не угроза моему дому. Муж, чьё дыхание я слышала в трубке, обманул собственную мать. Он ведь уверял, что ради неё готов на всё. И обманул, похоже, с той же лёгкостью, с какой передвигают шахматную фигуру. Когда этот холод отпустил, я уже знала, что скажу.

— Слушай внимательно, Виктор. Завтра к полудню приезжаешь к нашему подъезду. При мне рассказываешь матери, как обстоят дела. Не приедешь — ключи заберу при участковом и в тот же день подам на развод. Ждать, пока ты соберёшься объясняться, не стану.

— Оксана, там не так всё, ты не понимаешь…

Я отключилась. Почти признаться — и тут же отступить, испугавшись другого звонка. Похоже, звонил человек, которого Виктор боялся больше, чем меня. Ещё одного объяснения от мужа я слушать не хотела.