Я вернулась в свою квартиру, но свекровь уже выбрасывала мои вещи с балкона

— Оксаночка, дождалась я твоего звонка! — начала она без приветствия.

Ответила она так быстро, что телефон, должно быть, лежал под рукой неспроста.

— У вас дама поселилась, ещё с понедельника. С сумками приехала, Виктор её на такси встречал. Я решила, родня: ты с мальчиком уехала, ему одному тоскливо. А вчера едем в лифте, и она мне объявляет: хозяйка теперь она, порядки поменяются. Подумала, грешным делом, путает что-то от возраста. Потом смотрю — у вашей двери уже её коврик лежит. С петухами.

— Если уж петухов постелила, дело серьёзное, — не удержалась я.

Галина Ивановна довольно хмыкнула. Наверное, с таким же удовольствием она прежде обнаруживала лишние нули в чужих сметах.

— Это мать Виктора. Ей он, видимо, сообщил, что купил для неё квартиру. Только квартира моя и никто её не продавал. Завтра утром я вернусь. До тех пор, пожалуйста, никого туда не пускайте. Начнут мебель выносить или технику — сразу мне звоните. Не дозвонитесь — участковому.

— У нас теперь Фёдор участковый, новый, — со знанием дела сообщила она. — Фёдор Никитич. Молодой, а соображает. Я ему на прошлой неделе сказала про машину с чужими номерами, так через два часа он уже выяснил, чья. Сейчас пришлю тебе телефон.

Поблагодарив соседку, я задумалась, не обратиться ли в полицию прямо отсюда. Но что увидит приехавший наряд? Пожилую женщину в тапочках, которая предъявит бумаги и расскажет о подаренном сыном жилье. Виктор зарегистрирован у меня как муж, ключи у него законные, пригласить мать в гости он может. Для полицейских это окажется семейной ссорой: разбираться предложат в суде, а в протоколе отметят, что вмешиваться оснований нет.

Такой протокол мне ничего не давал. Мне требовалось самой оказаться дома, взять документы и уже на месте сказать с полным правом: «Это моё».

Билеты нашлись лишь на один ранний утренний рейс. Я купила два места — у туалета, в самом хвосте. Денис заглянул через плечо на экран.

— Бывает, и в шахматах уходишь на последнюю горизонталь, — философски заметил он. — Зато потом выигрываешь партию.

К вечеру сын уснул в гостиничном номере, прижав слона к себе. Часы на тумбочке продолжали отсчитывать время в пустоту. Я устроилась у окна с ноутбуком и позволила себе вспомнить начало нашей жизни — честно, без скидок. Жалеть себя не хотелось. Хотелось понять, где я проглядела важное и чего ещё ждать от человека, чьим главным недостатком столько лет считала легкомыслие.

Когда я покупала квартиру, вся «Вертикаль» занимала две комнаты в полуподвале. Деньги были мои, заработанные в том числе в шахтах, куда я забиралась с фонариком в зубах. После иных монтажников лифт гремел на ходу так, словно внутри перекатывали набитые камнями бочки; мне приходилось приводить его в порядок.

Наш дом тогда ещё достраивали, и лифты в нём монтировали мы. Однажды я шла с прорабом по пустым этажам и увидела наверху квартиру с огромным балконом. Оттуда были видны парк и речная излучина. Здесь — я хотела жить здесь. На монтаже я сберегла застройщику полгода и немало нервов, так что он предложил цену, от которой разумный покупатель не отказался бы.

Виктор появился позднее. Я пришла в банк рефинансировать кредит, взятый на новое оборудование, и спорила с операционисткой из-за процентов. За соседним столом сидел улыбчивый мужчина в сером костюме без единой лишней складки. Во время разговора он вертел тонкое серебряное кольцо. Услышав наш спор, наклонился ко мне и шёпотом подсказал пункт договора, на который стоило сослаться.

Ставку снизили. Месяц спустя мы ужинали в ресторане на крыше по его приглашению. О работе ипотечного брокера он рассказывал весь вечер, но звучало это как приключенческий рассказ, а не разговор о займах. После свиданий, на которых мужчины обсуждали исключительно автомобили или бывших жён, я давно так не смеялась.

Перебрался он ко мне с двумя чемоданами и коробкой дисков. Слушать диски было не на чем. Почему человек, хваставшийся сделками на огромные суммы, до этого снимал у вокзала комнату в коммуналке, я даже не спросила себя. Мне виделась в этом скромность. Бедность, укрытая хорошим костюмом, в голову не приходила.