Я вернулась в свою квартиру, но свекровь уже выбрасывала мои вещи с балкона

Номера очереди продолжали сменяться с писком, теперь отчётливо слышным в притихшем зале. Виктор повернулся к матери, белый как бумага. Заговорил он с растерянностью ребёнка, забыв обо всех своих прежних интонациях:

— Мам, ты ведь слово дала…

— Много я тебе слов давала, Витенька, — ответила она, не отводя от него взгляда. — И за каждое ответила. А от тебя обещанную квартиру так и не дождалась.

Дарья, похоже, уже поняла, что уйти не удастся. Она резко обернулась к Виктору; от оскорблённого достоинства на её лице ничего не осталось, его исказила злость.

— Ты уверял, что твоя мать ни в чём не разбирается! Поставит подпись и отправится обратно в Вербогорск. Всё это затеяли вы с Ярославом. Меня зачем приплетать? Я вам помочь собиралась!

— Мы затеяли?! — Виктор сорвался на крик, и стеклянные стены вернули его голос эхом. — Ярослав мне тебя и нахваливал: опытная, со стариками уже такое проворачивала, любой паспорт ей подойдёт! И кольца ты покупала. Хотела, чтобы я на тебя подсел!

Татьяна Васильевна невозмутимо делала записи на листке. Вокруг были свидетели, полицейские, а эти двое продолжали кричать, выкладывая то, на что у следователей могли уйти недели расспросов. Я молчала рядом. Добавить мне было нечего: их замысел разваливался от их же страха, без моего вмешательства. Мои слова уже не могли прозвучать громче их собственных.

Их повели порознь: молодая сотрудница — Дарью, всё ещё обнимавшую папку, один из неприметных мужчин в куртках — Виктора. Поравнявшись со мной, муж чуть замедлился. Я видела, что он собирается заговорить.

— Оксана, скажи Денису…

— Скажешь сам. Когда сумеешь взглянуть ему в глаза.

Опустив голову, он прошёл дальше. Светлана Романовна провожала его взглядом, не согнув спины и не уронив ни слезы. Только брошь была зажата в её пальцах до белизны. Я даже испугалась за маленькую театральную маску — так сильно она её стиснула.

Снаружи, на стоянке перед центром оформления документов, двое оперативников открывали заднюю дверь чёрной машины с тонированными стёклами. Там оказался и Ярослав Дубровский: он приехал сам понаблюдать за сделкой, слишком много на неё поставив. На заднем сиденье виднелись его безукоризненный костюм, аккуратная бородка. Взгляд оставался рыбьим, неподвижным, но меня больше не пугал.

Заметив меня, Дубровский впервые выдал что-то человеческое. Удивление, пожалуй. Или досаду игрока, уже записавшего себе победу и вдруг проигравшего.

— Про шахматы вы верно заметили, — сказала я на ходу. — Предвидеть последствия полезно. Вам бы самому этим воспользоваться.

До отдела мы со свекровью добирались одним такси. На заднем сиденье между нашими плечами оставалось расстояние; каждая смотрела в своё окно, за которым плыли витрины. Молчание затянулось. Немолодой улыбчивый водитель включил радио, и салон заполнили такие громкие страдания певицы о несчастной любви, что Светлана Романовна поморщилась и попросила убавить звук.

— Думаешь, я от жадности за твою квартиру ухватилась, Оксаночка? — заговорила она, всё так же глядя наружу. — Не в этом дело. Моё детство в бараке прошло: восемь семей, коридор общий, плита одна. Воду вёдрами таскали. Мама мечтала хоть глазком увидеть столицу, дома, где у каждой семьи ванная своя. Так и не увидела. А я себе поклялась: мои дети будут всё иметь. Виктор фотографии прислал — твою квартиру, балкон, реку под ним. Я по ночам над ними плакала. Дожила, думала.

Ответа у меня не находилось. Я слушала и молчала: на такое признание, наверное, и не нужно было отвечать, нужно было дать ей высказаться.

— И тебя я всё это время немного ненавидела, — продолжала она без перемены в голосе. — Ты сама добилась того, чего я ему желала. А он не сумел. Я тебя виноватой считала: сильная, задавила моего мальчика. Только он сам слабый, Оксаночка. Таким я его вырастила. Делала за него всё, отдавала ему всё, вот и приучила, что отдавать должны.

Водитель с нарочитым вниманием следил за дорогой. Певица наконец закончила жаловаться, и тут же по радио грянул бодрый ритм с барабанами — настолько невпопад, что мы обе коротко рассмеялись. Без сговора, одновременно. Прежде нам со свекровью ещё ничего не доводилось делить так поровну, как этот смех.