Вопрос повис в комнате. Я хотел сразу ответить «да», но не смог. Может быть, я действительно слишком часто прятался в работу. Может быть, уставал так, что видел только счета и обязанности. Но я не крал. Не готовил ей публичный позор. Не собирался лишать ее дома.
— Может, и не услышал бы сразу, — сказал я. — Но ты выбрала не разговор. Ты выбрала предательство.
Она заплакала тихо, без театра. Слезы падали на рукав пальто.
Развод не случился за один день. В жизни вообще мало что случается так быстро, как в чужих рассказах.
Были заявления. Были переговоры. Были тяжелые разговоры о ребенке, графике встреч, алиментах, квартире, деньгах. Были ночи, когда я просыпался от мысли, что вся моя жизнь превратилась в папку с файлами. Были дни, когда Артем спрашивал:
— Пап, вы с мамой больше не любите друг друга?
И я, сжимая ложку так, что белели пальцы, отвечал:
— Мы оба любим тебя. Это главное. А между взрослыми бывает сложно.
Он смотрел серьезно, по-взрослому, и от этого хотелось выйти в подъезд и разбить кулаком стену.
Мария сначала пыталась спорить за все. Потом, когда юрист показала ей объем доказательств и объяснила возможные последствия требований о возврате части незаконно переведенных средств, стала тише. Татьяна Викторовна, наоборот, грозилась судами, знакомыми, жалобами, говорила, что «не оставит это так». Но когда ей пришла официальная претензия с расчетом переводов, ее голос в телефонных сообщениях стал уже не железным, а сиплым.
Полностью вернуть деньги она не могла. Часть ушла на ремонт ее квартиры, мебель, долги. Мы заключили соглашение: она возвращала сумму частями. Не всю, не сразу, не красиво. Но официально. С подписью, графиком и ответственностью.
Квартиру не отдали никому «целиком». Юрист помогла выделить и доказать часть вложений из маминых денег. Остальное делилось как совместное. В итоге Мария согласилась на компенсацию своей доли в рассрочку, а я остался жить там с учетом того, что Артем проводил со мной половину недели. Это решение далось не легко: пришлось взять дополнительный кредит, продать машину и пересесть на старенький автомобиль Павла, который тот отдал почти по цене металла.
— Не благодари, — буркнул он. — Просто не убей ее за месяц.
— Кого?
— Машину. Жену уже не обсуждаем.
Я впервые за долгое время рассмеялся.
Мария сняла небольшую квартиру недалеко от школы Артема. Татьяна Викторовна первое время жила у нее почти постоянно, но потом они начали ссориться. Я не радовался этому вслух. Но когда однажды Мария привела сына и стояла в коридоре, усталая, с потухшими глазами, я понял: от матери ей тоже придется освобождаться долго и больно.
— Саша, — сказала она тихо, пока Артем раздевался. — Я записалась к психологу.
Я кивнул.
— Хорошо.
— Не для суда. Правда.
— Это хорошо, Маш.
Она ждала, может быть, еще каких-то слов. Прощения. Утешения. Но я не мог дать ей того, чего у меня самого не было.
— Я не прошу вернуться, — сказала она. — Я знаю, что все сломала.
В прихожей тикали часы. Артем возился с молнией на куртке. На кухне кипел чайник.
— Не все, — сказал я после паузы. — Артема мы не сломаем. Если оба постараемся.
Она закрыла глаза, и по щеке у нее скатилась одна слеза.
Прошел почти год.
Фикус я пересадил. Он долго стоял голый, обиженный, сбрасывал листья, будто тоже переживал развод. Потом вдруг выпустил новый зеленый лист — маленький, блестящий, упрямый.
Квартира изменилась. Я снял тяжелые шторы, которые выбирала теща, покрасил кухню в светлый цвет, повесил в коридоре рисунки Артема. Вместо большого зеркала, перед которым Мария по утрам поправляла волосы, теперь стояла книжная полка. Иногда я скучал не по ней даже, а по тому человеку, которым был рядом с ней до всей этой грязи. Доверчивому. Уверенному, что любовь сама все выдержит.
Не выдерживает сама. Ее тоже надо защищать. Иногда — даже от тех, кого любишь.
На день рождения Артема мы собрались втроем в кафе с игровой комнатой. Он сам попросил:
— Только без бабушки Тани. Она всегда говорит, что я неправильно ем.
Мария смутилась, но спорить не стала.
Мы сидели за маленьким столом, пили чай, смотрели, как Артем носится с другими детьми между мягких модулей. Мария выглядела спокойнее. Постриглась короче, почти не красилась. В голосе у нее стало меньше резких нот.
— Мама продала диван, — сказала она вдруг.
Я поднял глаза.
— Тот самый?
