На улице был влажный холод. Дождь уже закончился, асфальт блестел под фонарями. Я дошел до машины, сел за руль и долго не мог попасть ключом в замок зажигания. Пальцы не слушались. Потом меня накрыло.
Не красивой мужской злостью, не облегчением, не торжеством. Меня просто начало трясти. Зубы стучали. Я сидел в темной машине, сжимал руль и пытался дышать. Перед глазами стояло лицо Марии, когда она сказала: «Ты подлец».
Через десять минут открылась пассажирская дверь. Я вздрогнул.
Это была Анна, моя сестра. Я сам написал ей перед рестораном только одно: «После семи будь на связи». Она приехала, видимо, сразу, но в зал не вошла.
— Артем спит у меня, — сказала она. — Все нормально.
Я кивнул.
— Ты как?
Я хотел сказать «нормально», но вместо этого вдруг выдохнул что-то рваное и закрыл лицо ладонями.
Анна не стала обнимать сразу. Просто сидела рядом, пока я пытался собрать себя обратно. Потом положила руку мне на плечо.
— Поехали ко мне. Сегодня домой не надо.
— Квартира…
— Квартира никуда не денется. А ты сейчас денешься, если сядешь за руль в таком состоянии.
Я послушался.
Ночевал у нее на диване в маленькой гостиной. Артем спал в соседней комнате с ее дочкой, раскинув руки. Я заходил посмотреть на него три раза. Он сопел, уткнувшись в подушку, и ничего не знал. В этом было и спасение, и новая боль.
Утром Мария звонила двадцать семь раз. Потом начала писать.
«Ты все неправильно понял».
«Мама просто переживала».
«Вернись, надо поговорить».
«Не смей настраивать Артема против меня».
«Ты уничтожил мою мать».
Я читал сообщения и не отвечал. Не потому что хотел мучить. Просто любое слово могло стать топливом для нового пожара.
В понедельник мы встретились у Ирины Сергеевны. Мария пришла с опухшими глазами, без макияжа, в сером пальто. Рядом с ней была Татьяна Викторовна, но юрист сразу сказала:
— Разговор касается супругов. Представитель может присутствовать только при оформленных полномочиях и согласии второй стороны.
Теща взвилась:
— Я мать!
— Это не процессуальный статус, — спокойно ответила Ирина Сергеевна.
Я впервые за много дней чуть не усмехнулся.
Мария попросила мать подождать в коридоре. Та вышла, хлопнув дверью так, что жалюзи на окне дрогнули.
Сначала Мария молчала. Смотрела на свои колени, теребила край рукава.
— Я не хотела так, — сказала она наконец.
— Как?
— Чтобы при всех.
— При всех хотели вы.
Она зажмурилась.
— Мама сказала, что иначе ты никогда не уйдешь. Что ты заберешь квартиру. Что оставишь меня ни с чем.
— Ты правда в это верила?
Она не ответила.
Ирина Сергеевна сидела за столом, не вмешиваясь. Только ручка в ее пальцах тихо щелкнула.
— Когда ты начала переводить деньги? — спросил я.
— Сначала мама попросила. У нее долг был. Потом еще. Потом сказала, что надо делать запас, потому что ты ненадежный.
— Я?
— Ты все время был на работе! — вдруг выкрикнула Мария. — Тебя дома не было! Я одна с ребенком, одна с бытом, одна с ее звонками, с твоей вечной усталостью! Ты приходил и молчал!
— Я работал, потому что ты говорила, что нам не хватает.
— А мне казалось, ты просто уходишь от нас на работу.
Я смотрел на нее и впервые видел не только обманщицу, но и слабого, запутавшегося человека, который много лет позволял матери думать за себя. Это не оправдывало ничего. Но объясняло, почему ложь стала для нее удобнее правды.
— Почему ты не сказала мне? — спросил я.
Мария усмехнулась сквозь слезы.
— А ты бы услышал?
