Я уверял мастера, что запертых комнат у нас нет, но после его сообщения из подвала вызвал полицию

Врач ответил за подделку документов и пособничество мошенничеству, лишившись также права заниматься медициной. Поставщика опасного вещества нашли позднее; его судили отдельно.

Когда чтение закончилось, Людмила спрятала лицо в ладонях. Ирина плакала, Антон не двигался. Максим быстро говорил с адвокатом об обжаловании. Оксана ничем не выдала своих чувств.

При выводе подсудимых она остановилась передо мной.

— Будешь жить один.

— Предпочту это людям, которые ждут, когда я умру.

Она собиралась возразить, но её увели.

Затем пошли гражданские дела. Фонд взыскал имущество предприятия Максима и часть его личных активов. Фирма окончательно обанкротилась: продали офис, оборудование, оставшиеся разработки. Долг всё равно остался — выручки не хватило.

Средства на счетах Ирины, куда поступало похищенное, конфисковали в пределах доказанного ущерба. Продали машину, украшения, часть дорогих вещей. Дом Людмилы и Антона пошёл на расчёты с банками и кредиторами. После показаний Антона по отдельному делу задержали людей, связанных с подпольными ставками.

Наше с Оксаной совместное имущество делили по закону. На принадлежащее ей я не посягал, но требовал вернуть похищенное, возместить ущерб и лечение. Значительную часть её доли арестовали.

Моя транспортная компания сохранила склады, машины, договоры и работников. Подложный залог признали недействительным; после подтверждения мошенничества Максима экспертизой фонд снял претензии к предприятию.

Я перестроил управление: для крупных операций понадобилось согласие нескольких независимых руководителей. Родство больше не открывало доступ к счетам, документам, закрытым сведениям. Часть акций вошла в программу долгосрочного участия сотрудников. Люди, вместе со мной создававшие компанию, получили долю прибыли и право участвовать в важных решениях. От повседневного руководства я постепенно отходил.

Восстановление шло медленно. После сильного напряжения порой снова дрожали руки. Врачи предупреждали: последствия могут сохраняться долго. Но сердце работало нормально, дышать стало легче, на лестнице я больше не останавливался.

Прежний дом я продал. После ремонта память о том, что было за подвальной стеной, никуда не исчезла. Проходя возле лестницы, я вновь видел мысленно дверь и четыре замка. Жить там больше не хотел.

Покупателю сообщили о перепланировке. Тайную комнату разобрали полностью: сняли стальную дверь, уничтожили звукоизоляцию, соединили помещение с остальным подвалом.

Я приобрёл небольшой дом в Ольховце, неподалёку от залива. Светлая гостиная, кабинет, маленькая терраса; садом я мог заниматься сам. Мне хватало этого. Огромные комнаты, роскошная мебель, фотографии людей, улыбавшихся своему источнику денег, больше не нужны были.

Спустя полгода после суда я приехал к Дмитрию в восстановительный центр. Здоровый цвет лица вернулся, синяков уже не было. Шёл он уверенно, хотя лёгкая хромота оставалась.

Во дворе мы устроились на скамье под старой липой. Несколько минут молча пили кофе.

— Как дела у компании? — спросил он.

— Работает. Даже лучше прежнего.

— А ты сам?

— Врачи обещают, что поживу.

Дмитрий улыбнулся.

— Рад это слышать.

Из портфеля я вынул конверт и отдал ему.

— Что здесь?

— Твоё вознаграждение.

Он заглянул в конверт и сразу покачал головой.

— Аркадий Степанович, лечение вы уже оплатили.

— Это я обязан был сделать. Ты попал в подвал, выполняя моё поручение.

— Я понимал, что работа опасная.

— Такого никто не мог предвидеть.

В конверте находились документы на выплату. Денег хватило бы на хорошее жильё и спокойную жизнь, в которой не нужно снова рисковать на расследованиях.

— Слишком щедро, — сказал Дмитрий.

— Это не дороже жизни человека, которого я ошибочно заподозрил в бегстве с авансом.

Он закрыл конверт.

— У вас нет долга передо мной.

— Есть. Ты добрался до правды, сохранил доказательства, зная, что тебя могут убить.

После долгого взгляда Дмитрий протянул руку. Мы пожали руки друг другу.

Дмитрий решил больше не возвращаться к прежней работе. Хотел поселиться ближе к сестре, купить небольшой дом, консультировать — без наблюдения за людьми и риска. Мы обсуждали будущее, оставив в стороне комнату, подвальный запах, дни, проведённые связанным.

Уезжая, я впервые за долгое время почувствовал, что эта история подходит к концу.

Через адвокатов приходили письма от детей. Максим по-прежнему обвинял мать в обмане; Людмила несколько раз просила о свидании. Ирина отправила Дмитрию извинение. Антон больше не связывался со мной.

Ответов я не писал. Возможно, когда-нибудь смогу читать их письма без гнева. Но даже прощение не вернуло бы прежнюю близость, а тем более доверие: сказанное не отменяет совершённого.

Вечерами я сидел на террасе и наблюдал за соснами, которые качал ветер. Иногда доносился далёкий шум воды. Звонков почти не было; тишины я уже не боялся.

Прежде одиночество казалось мне наказанием. Теперь я знал: тяжелее жить в полном доме, где рядом с людьми нельзя закрыть глаза. Жены и детей я лишился задолго до арестов, только не понимал этого. Зато у меня остались жизнь, компания и возможность самому распорядиться оставшимися годами.

Однажды утром я налил стакан воды и на несколько секунд остановился. Вспомнились янтарный флакон, две капсулы на ладони.