Дома она поставила коробку в угол прихожей, почти задвинула её старым зонтом, будто так можно было спрятать и поездку, и раздражение, и непонятное предчувствие. Потом упала на кровать прямо в одежде. Сон накрыл её глубоко и без сновидений, но ненадолго.
Проснувшись, Марина не сразу поняла, где находится. В комнате уже лежали сумерки, голова стала тяжёлой, а за дверью прихожей будто стояло что-то чужое и терпеливо ждало, когда о нём вспомнят. Она вспомнила раньше, чем открыла глаза окончательно.
К вечеру раздался звонок. На пороге стояла Вера Степановна — свежая, подтянутая, с укладкой и запахом ванильного крема. Она всегда выглядела так, будто в её сутках есть лишние часы, недоступные обычным женщинам.
— Маришенька, ты совсем разбитая, — сказала она, проходя на кухню без приглашения. — Опять после смены отсыпалась?
— После смены, — Марина провела ладонью по лицу. — И ещё Тарас заставил ехать за своей посылкой через весь город.
— Посылкой? — свекровь остановилась так резко, что чашка в её руке едва не стукнулась о полку. — От Тараса? Что там?
— Не знаю. Не открывала.
Левко, услышав слово «посылка», влетел на кухню.
— Мам, можно открыть? Она огромная! Вдруг там робот? Или детали для настоящего квадрокоптера?
— Это папина вещь, — Марина устало покачала головой. — Чужое не вскрывают.
Вера Степановна всплеснула руками. Её любопытство было слишком живым, почти жадным.
— Ой, какие формальности между своими. Скажем Тарасу, что я настояла. На меня он не рассердится. Ребёнку интересно, мне тоже. Не делай из коробки святыню.
Марина понимала, что спорить надо, но сил на спор уже не осталось. Тарас отправил её в неизвестный склад без объяснений — значит, сам лишил посылку права на тайну.
— Ладно. Неси ножницы.
Коробку поставили на стол. Левко кружил вокруг неё, как вокруг сундука с сокровищами.
Вера Степановна стояла чуть поодаль, но Марина заметила, как она всё время смотрит не на коробку, а на руки невестки. В этом взгляде было странное напряжение, будто свекровь одновременно торопила и боялась момента, когда скотч наконец лопнет. На кухне вдруг стало слишком тихо: даже чайник, только что шумевший на плите, будто притих.
— А если там что-то опасное? — с восторгом прошептал он. — Секретный прибор?
— Меньше фантастики на ночь, — пробормотала Марина и разрезала первый слой скотча.
Картон хрустнул. Она раскрыла створки, сняла пузырчатую плёнку и замерла. Внутри не было ни приборов, ни запчастей, ни документов. На дне лежал старый плюшевый медведь.
Когда-то он, вероятно, был тёмно-коричневым, но теперь выцвел до цвета сухой коры. Мех сбился, одно ухо держалось на нескольких нитках, один глаз был стеклянный и мутный, а вместо второго кто-то давно пришил чёрную пуговицу.
— Медведь? — Левко вытянул губы. — Папе прислали игрушку?
Марина взяла зверя за лапу. От него пахнуло старым шкафом, пылью и чем-то сладким, застоявшимся.
Игрушка была почти невесомой, но почему-то рука сразу устала её держать. В потёртых швах застряла серая пыль, на животе темнело старое пятно, а криво пришитая пуговица выглядела так, будто кто-то когда-то спешил вернуть медведю способность смотреть.
— Может, ошиблись отправлением. Тут даже бумажки никакой нет.
Она сказала это больше для себя, чем для остальных. Ошибка была самым простым объяснением, почти спасительным. Ошибка не требовала вспоминать, почему у свекрови задрожали губы, почему коробка была безымянной, почему Тарас не предупредил, что именно она везёт через весь город.
Сзади с грохотом упал стул. Марина обернулась. Вера Степановна стояла меловая, с посиневшими губами, вцепившись в край стола так, словно пол под ней вдруг исчез.
— Нет, — прошептала она чужим, сиплым голосом. — Только не он…
