Разве ему разрешат? У меня же документы собраны. Условия соблюдены.
— Да, всё верно. Но вы ещё не успели оформить усыновление. А преимущество, к сожалению, на стороне кровного родственника. Он тоже собрал необходимые документы и имеет первоочередное право.
— Какое право? Он же не знает этого ребёнка. А мы с Артёмом вместе уже несколько месяцев. Мы строим планы, мой дом для него почти родной. И вдруг появляется какой-то дядя, который раньше им не интересовался.
— Не совсем так. У него были обстоятельства, из-за которых он не мог появиться раньше.
— Почти год не мог? И что теперь? А что говорит сам Артём? Я не верю, что он спокойно поедет к незнакомому человеку, пусть и родственнику, и откажется от меня.
— Артёму ещё нет десяти лет. Его мнение не будет иметь решающего значения. Этот человек — близкий родственник, родной дядя. А вы, как ни больно это звучит, юридически посторонний человек.
— Нет, я отказываюсь это понимать. То есть ребёнка без его согласия отдадут тому, кто предъявит справку о родстве, а человеку, с которым у него уже духовная связь, откажут? Это бесчеловечно. Я не могу в это поверить.
Нина почти плакала от отчаяния. Она понимала: уговоры мало что решают. И от директора зависит не всё. Та подтвердила это:
— Я во многом с вами согласна. Но действовать должна не по чувствам, а по закону. Впрочем, не отчаивайтесь. Окончательного решения ещё нет. Возможно, всё решится в вашу пользу.
— А возможно, нет. Но увидеть Артёма сегодня я могу?
— Простите, нет. Это не моё решение. Оно принято в интересах ребёнка.
Нина поняла, что спорить бесполезно. Она попросила сообщить ей окончательное решение органов опеки, попрощалась и вышла.
На улице шёл снег. Падал мягкими крупными хлопьями — такой снег обычно обожают дети. В такую погоду она часто гуляла с Мишей. Потом мечтала гулять так же с Артёмом. Сегодня они могли бы идти рядом, ловить снежинки ртом, любоваться деревьями, занесёнными белым. Она могла бы смеяться и просить его не валяться слишком долго в снегу.
Но она шла одна. Снег ложился на её опущенные плечи, цеплялся за ресницы, таял и смешивался со слезами. Тушь, наверное, потекла по щекам. Ну и пусть. Кто её теперь видит? Кому до неё дело?
Нина опустилась на заснеженную скамейку. Идти дальше не было сил. Снова пустота. Снова никакой надежды.
«Почему я всех теряю?» — подняв глаза к небу, мысленно спросила она. — «Почему у меня всё отнимают? Лучше бы тогда вообще не давали, если всё равно приходится лишаться последнего».
Она закрыла лицо ладонями и сидела тихо, пока снег заносил её плечи.
— Девушка, вам плохо? Я могу помочь? — раздался над ней приятный мужской голос.
Вот и сочувствующий нашёлся. Сейчас пожалеет, утешит, а там, глядишь, решит познакомиться.
«Ошибся ты, — подумала Нина, поднимая голову. — Не девушка я. И ничего у нас не получится. И помочь ты мне не сможешь. Никто уже не поможет».
Она хотела встать, но сил всё равно не было. Незнакомец, мужчина средних лет, протянул ей пачку бумажных салфеток. Жест был простой, человеческий. Нина с благодарностью взяла салфетки и начала приводить лицо в порядок. Мужчина не уходил.
— Что у вас случилось? Простите, я не хочу лезть в душу, но вы так убиваетесь… Стоит ли? Часто бывает: человек переживает, а потом оглядывается и понимает, что беда была решаемой. Почти всё можно поправить.
— Не всё. Простите, но мои беды как раз из тех, которые не решаются и не исправляются. Если не хотите услышать что-то безнадёжное, лучше идите своей дорогой. За салфетки спасибо. Считайте, доброе дело уже сделали.
Нина поднялась и пошла по улице, думая, что мужчина отстанет. Но он пошёл следом. Снег продолжал падать. Было тихо, и ничто не мешало разговору.
— Нет, теперь я точно не могу просто уйти, — сказал он. — Я должен выслушать. Иногда проговорить беду — это уже половина решения. Поверьте, это не пустое любопытство.
— Хорошо. Допустим, вы священник, волшебник или новомодный психотерапевт и считаете, что любую боль можно заговорить. Только предупреждаю: если в середине моего рассказа вы развернётесь и уйдёте, я не сочту вас трусом. Вы не обязаны слушать такие исповеди. Итак. Пять лет назад погиб мой сын. Единственный. Любимый. Самый замечательный человек на земле. Я осталась одна. Как это исправить? Никак. Я жила дальше. Пять лет дышала, вставала, ходила на работу. Муж ушёл сразу после похорон, решив, что наш союз себя исчерпал. Мне безразлично, где он и как живёт. Я перевелась на работу, где меньше нужно общаться, чтобы не расстраивать людей своим видом. Потом и эту работу потеряла — сократили. Но работу я недавно нашла другую. И вроде бы это уже не главное. Потому что некоторое время назад мне показалось, будто я всё-таки могу жить. Могу быть кому-то нужной. Я познакомилась с мальчиком-сиротой. У него погибли родители. Мы сразу подружились. Полюбили друг друга. Я решила его усыновить. Документы почти собраны, квартира готова, комната ждёт нового хозяина.
— Казалось бы, всё хорошо. Можно начинать заново.
— Да. Но, судя по вашему лицу, вы уже понимаете: что-то помешало.
— Послушайте, вон кафе. Давайте зайдём и продолжим там. Не будем мёрзнуть. Хотя погода сегодня красивая.
В кафе они сели за столик, сделали заказ, и Нина продолжила:
