Чай.
Перед глазами сразу встали вечера у Кирилла, когда Диана с заботливой улыбкой ставила передо мной кружку травяного настоя. «Чтобы лучше спалось», «для давления», «чтобы нервы не шалили». После этих чаев у меня кружилась голова, мутило, тело становилось слабым, а мысли расползались, как мокрая бумага. Я тогда ругала себя за недоверчивость. Думала: возраст, усталость, ревность, обида на то, что сын теперь принадлежит не только мне.
Нет.
Это была не подозрительность.
Диана ходила по моей гостиной и продолжала говорить:
— На мебели и украшениях уже можно получить прилично. Но квартира — это совсем другой уровень. Если все правильно оформить, нам хватит надолго. Она не сможет сопротивляться. Когда очнется, все бумаги будут готовы.
Она завершила звонок и на мгновение застыла посреди комнаты. На ее лице появилась улыбка — довольная, почти ребяческая, как у человека, который уверен, что выиграл.
И только тогда по моей щеке скатилась слеза.
Не из-за дивана. Не из-за ваз. Не из-за денег.
Я плакала из-за предательства. Из-за того, что мой сын впустил в нашу жизнь женщину, способную на такое. Из-за того, что я сама столько раз предавала собственное чутье, стараясь быть разумной, терпимой, «хорошей». Мне казалось, что я несправедлива, что превращаюсь в ту самую тяжелую свекровь, которая не может принять новую женщину рядом с сыном.
А Диана Мельникова в это время спокойно выстраивала план: обобрать меня, лишить права распоряжаться собой и, как теперь стало ясно, травить.
Я посмотрела на часы. Пять двадцать пять.
Полиция уже должна была ехать. Ольга была на связи. Еще немного — и это утро станет началом конца.
Но прежде чем оно завершилось, память вернула меня назад. Мне нужно было пройти весь путь заново, понять, в какой момент меня — шестидесятилетнюю вдову, женщину, которая сама вырастила сына, сама работала, сама купила жилье и построила свою жизнь, — попытались превратить в беспомощную старуху, которую можно отодвинуть в сторону.
Все началось за несколько месяцев до этого.
Кирилл позвонил мне в салон, куда мы со Светланой ходили по четвергам. Это был наш маленький ритуал: волосы, маникюр, кофе и разговоры о неделе, о здоровье, о книгах, о всякой ерунде, из которой и складывается нормальная жизнь.
— Мам, — голос у сына был взволнованный, почти мальчишеский. — Я должен тебе кое-что рассказать. У меня есть женщина. Ее зовут Диана. Мы встречаемся три месяца. Кажется, у нас все серьезно.
Я улыбнулась, хотя внутри тут же шевельнулась привычная материнская тревога.
— Тогда познакомь меня с ней. Приходите в субботу, я накрою стол.
— Давай лучше у меня, — быстро ответил Кирилл. — Диана хочет сама приготовить.
Когда я убрала телефон, Светлана посмотрела на меня поверх очков.
— Сын влюбился?
— Похоже на то, — сказала я. — Посмотрим.
В субботу мы со Светланой приехали к Кириллу с тортом и бутылкой хорошего вина. Дверь открыла Диана.
Она оказалась моложе, чем я представляла. Высокая, ухоженная, с ровным макияжем и улыбкой, которую будто долго репетировали перед зеркалом. Дорогой костюм сидел идеально, волосы лежали волосок к волоску, жесты были плавными и рассчитанными.
— Ирина Викторовна! — Диана обняла меня слишком крепко для первого знакомства. — Наконец-то мы увиделись. Кирилл столько о вас говорил.
Квартира сына изменилась. На диване лежали новые подушки, на полках появились свечи с густым сладким запахом, в углах стояли рамки, которых раньше не было. Стол был сервирован так безупречно, словно его готовили не для ужина, а для фотографии: одинаковые бокалы, салфетки, подставки, идеально разложенные приборы.
Кирилл вышел из кухни счастливый, с чуть растерянным лицом.
— У нас запеканка, салат, картошка в духовке. Почти все готово.
Мы сели за стол. Еда была красивой, но безвкусной. Я похвалила ее, потому что видела, как сын ждет моего одобрения — точно так же, как в детстве ждал, когда принесет из школы рисунок.
Диана говорила легко и много. Рассказывала о работе, о планах открыть свое дело, о том, как ей повезло встретить Кирилла. Потом разговор незаметно повернулся ко мне.
— Вы совсем одна живете?
