— Не сегодня. Сегодня мне надо побыть одному.
На пороге она оглянулась. Дед стоял у открытой двери и смотрел на нее так, будто хотел запомнить каждую черту. Маленький, худой, уставший, но удивительно твердый. Олеся помахала ему рукой, хотя сердце просило вернуться, обнять его и больше никуда не отпускать.
Через несколько дней раздался второй звонок.
Олеся была на работе. На столе лежали папки, в чашке остывал чай, за окном шел мелкий дождь. Телефон завибрировал, показывая незнакомый номер.
— Вы Олеся? — спросил чужой официальный голос.
— Да.
— Вам звонят из больницы. Речь о Степане Лукьяновиче Кравчуке. Ваш дедушка…
Дальше слова распались на отдельные обломки. Сердце. Скорая. Не успели. Соболезнования.
Олеся не помнила, как положила трубку. Не помнила, как поднялась из-за стола, как кто-то из коллег спросил, что случилось, как она ответила. Мир вокруг будто отодвинулся, стал глухим и ненастоящим.
Дед умер ночью. Соседи утром заметили, что он не выходит и не отвечает на звонки. Дверь оказалась не заперта. Его нашли в кресле возле рабочего стола. Перед ним лежали разобранные часы, последняя работа, которую он уже не закончил.
Олеся приехала первой. Больничные коридоры пахли лекарствами, мокрой одеждой и чужим страхом. Она подписывала бумаги, слушала объяснения, кивала, хотя почти ничего не понимала. Всё происходило с кем-то другим. Не с ней. Не с ее дедом.
Тетки появились позже. Влетели в коридор втроем, громкие, заплаканные, с платками в руках. Тетя Ганна хваталась за сердце, тетя Мирослава причитала, тетя Лидия повторяла: «Как же мы теперь без папы?» Голоса у них были такие громкие, что люди оборачивались.
Олеся смотрела на них и чувствовала не злость даже, а какую-то холодную усталость. Где они были, когда деду было одиноко? Почему ни одна не приходила просто поговорить? Почему их слезы появились только теперь, когда он уже не мог увидеть правду в их глазах?
Долго изображать горе они не смогли. Уже через полчаса разговоры стали деловыми.
— Похороны надо организовать быстро, — сказала Мирослава, вытирая глаза сухим платком. — Олеся, ты в этом ничего не понимаешь, мы сами займемся.
— И квартиру нельзя оставлять без присмотра, — добавила Лидия. — Там документы, вещи, часы. Мало ли кто зайдет.
— Дверь надо закрыть, замки проверить, — подхватила Ганна. — Папа мог хранить что-то ценное не в банке.
Олеся молчала. Она еще не успела осознать, что дед больше не позвонит, а они уже говорили о замках.
На следующий день она приехала в его квартиру, чтобы взять несколько фотографий. Ей хотелось найти тот снимок, где дед был молодым и смеялся рядом с бабушкой возле недостроенного дома. Она думала, что возьмет фото, посидит немного в тишине, попрощается с запахом его мастерской.
Но дверь была открыта.
Внутри царил беспорядок. Шкафы распахнуты, ящики выдвинуты, книги свалены на пол. Одежда деда лежала кучами, будто ее вытряхивали не руками, а граблями. На рабочем столе инструменты были сдвинуты, коробочки с мелкими деталями перевернуты, винтики рассыпались по полу.
Тетки рылись в вещах.
— Что вы делаете? — спросила Олеся, и собственный голос показался ей чужим.
Ганна даже не обернулась.
— Документы ищем.
— И ценности, — добавила Мирослава, заглядывая в нижний ящик комода. — У отца могли быть дорогие часы. Он же с ними всю жизнь работал.
— Деньги тоже где-то могли лежать, — сказала Лидия. — Старики не всё в банк относят.
Олеся стояла на пороге, не в силах сделать шаг. Перед ней было не просто разгромленное жилье. Это было кощунство. Дом человека, который только вчера еще дышал, думал, держал в руках часовой механизм, теперь переворачивали, как склад ненужного хлама.
— Немедленно прекратите.
Ганна выпрямилась и наконец посмотрела на нее.
— А ты что здесь командуешь?
