— Это квартира дедушки.
— Это квартира нашего отца, — холодно поправила Мирослава. — И мы имеем право находиться здесь.
— Он еще не похоронен, — прошептала Олеся.
— Тем более надо всё решить сейчас, пока посторонние не растащили, — отрезала Лидия.
Олеся подошла к столу, подняла с пола маленькую отвертку, которую дед всегда держал отдельно. Пальцы сжались вокруг гладкой ручки. Она хотела закричать, выгнать их, позвать кого-нибудь. Но сил не было. Внутри стояла пустота.
Похороны прошли через день. Тетки плакали у гроба так громко, что казались главными героинями чужой трагедии. Принимали соболезнования, кивали знакомым, говорили, каким хорошим был отец. Олеся стояла чуть в стороне и не могла плакать. Боль была слишком глубокой, беззвучной. Она смотрела на закрытое лицо деда и вспоминала его слова: «Не продавай дом. Поживи там».
Через несколько дней всех вызвали к нотариусу.
Кабинет был тесный, с тяжелыми папками на полках и аккуратными стопками бумаг на столе. Тетки сидели рядом, напряженные, но довольные. Их глаза блестели ожиданием. Олеся села отдельно. Она почти не слушала первые формальности, пока нотариус не начала зачитывать завещание.
Квартира в центре города переходила трем дочерям в равных долях. Старый автомобиль — тоже им, поровну.
Тетки переглянулись. Удовольствие они пытались спрятать, но получалось плохо.
— А внучке? — не выдержала Ганна.
Нотариус перевернула страницу.
— Внучке Олесе завещается одноэтажный дом с участком в небольшом поселке у леса.
На несколько секунд наступила тишина. Потом Мирослава тихо фыркнула.
— Тот самый? С покосившейся крышей?
