На работе день тянулся мучительно. Олеся управляла магазином одежды: принимала товар, решала вопросы с покупателями, обучала новых продавцов, следила за выкладкой. Обычно смена пролетала незаметно. Сегодня же стрелки часов будто двигались через силу. Она ловила себя на том, что пятый раз за полчаса смотрит на циферблат.
Коллега Катерина подошла к ней между рядами с платьями и заговорщически наклонилась:
— Слышала историю? Управляющая из соседнего филиала забеременела, а потом тайком прервала беременность. Свекровь узнала — такой скандал устроила, чуть всех не разнесла.
Олеся механически поправляла плечики.
— Почему она так решила?
— Боялась, что работа пострадает. А свекровь внуков требовала, торопила. Вот и вышло. Я тебе скажу, женщине без собственной опоры нельзя. Замуж вышла — и уже будто не себе принадлежишь.
Олеся ничего не ответила. Фраза осела внутри тяжелым эхом. Замуж вышла — и больше не себе. В доме Богдана она действительно постепенно перестала быть Олесей. Она стала «женой Богдана», «той, что поздно приходит», «той, что сдает деньги», «той, что сама разогреет». Любым удобным обозначением — только не живым человеком.
Около трех она зашла к региональной управляющей.
— Я сегодня плохо себя чувствую. Можно уйти пораньше? В магазине все организовано, Катерина с девочками справится.
Женщина внимательно посмотрела на ее бледное лицо.
— Иди. Вид у тебя правда неважный. Отдохни.
— Спасибо.
В подсобке, переодеваясь, Олеся почувствовала, что ладони влажные. Ее трясло не от болезни. От ожидания. Она боялась увидеть подтверждение своим подозрениям. И так же сильно боялась не увидеть — тогда пришлось бы признать, что она сама накрутила себя, что обижается из-за ерунды, что действительно мелочная.
В четыре она вышла из магазина. Низкое солнце окрашивало улицы в теплый желтоватый цвет. Воздух был прозрачный, прохладный; люди спешили по своим делам, не подозревая, что для одной женщины обычная дорога домой превратилась почти в дорогу на суд. Олеся шла к остановке и чувствовала, как под тонкой тканью блузки часто бьется сердце. То, что она собиралась сделать, выглядело смешно со стороны: прийти домой раньше и посмотреть на ужин. Но для нее это было важнее любой громкой ссоры.
В автобусе было почти пусто. Олеся села у окна и достала телефон. В переписке с Богданом последнее сообщение было вчерашним: она спрашивала, придет ли он ужинать, он ответил коротко: «Да». Выше — такие же скупые обмены. Она спрашивает, уточняет, напоминает. Он отвечает одним-двумя словами, как на служебные запросы.
Она открыла семейный чат с бодрым названием «Наши родные». Там были свекры, Богдан, Марьяна и она. Вчера днем Мирослава Даниловна прислала фотографию обеда: суп, мясо, рыба, овощи. Марьяна написала: «Мам, как аппетитно!» Богдан добавил: «Слюнки потекли». Степан Кириллович поставил значок одобрения.
Олеся смотрела на снимок и думала, что вечером ей досталась присохшая каша. Тогда она тоже ничего не написала. Молчание давно стало ее самым привычным ответом.
Ей вдруг захотелось набрать в чат простую фразу: «А мне что останется?» Посмотреть, как отреагируют. Станет ли кому-то неловко, ответит ли Богдан, объяснит ли Мирослава Даниловна, почему на фотографии еда всегда есть, а к вечеру для нее остается только пустая посуда. Но палец так и не коснулся клавиатуры. Три года молчания нельзя было разрушить одним сообщением в семейном чате. Сегодня ей нужна была не переписка, а собственные глаза…
