Он выдохнул, но она подняла ладонь.
— У меня есть условия. Первое: мы переезжаем. Снимаем отдельную квартиру. Мне нужно свое пространство, наш дом, где я не буду чужой за столом.
Богдан напрягся, но кивнул.
— Хорошо. Начну искать варианты.
— Второе: финансовая независимость. Моя зарплата — моя. Твоя — твоя. Общие расходы делим, но больше никто не распоряжается моими деньгами вместо меня.
— Хорошо.
— Третье. Если твоя мама или сестра снова проявят ко мне неуважение, ты не молчишь. Не уходишь на балкон. Не делаешь вид, что не заметил. Ты становишься рядом со мной.
— Обещаю.
— Не словами обещай, — тихо сказала Олеся. — Я слишком долго слышала «потом», «попрошу», «как-нибудь». Теперь для меня значение имеют только действия.
— Понимаю, — ответил Богдан, и на этот раз не стал спорить.
— И последнее. Мне нужно время. Сердце остывало не за один вечер. Оно не согреется от одной речи и одной баночки крема.
Богдан хотел взять ее за руку, но Олеся чуть отстранилась. Он понял и опустил ладонь.
— Я буду ждать. И доказывать.
— Я буду смотреть на поступки. Если снова разочаруешь — я уйду.
— Не разочарую, — сказал он слишком быстро, почти отчаянно.
Олеся не ответила. Обещания были легкими. Дальше должны были говорить дни…
Вечер прошел странно. Мирослава Даниловна действительно сварила куриный суп и накрыла стол. На этот раз приборов было шесть. Олеся заметила это сразу, хотя не подала виду. Ее комплект отличался от остальных — новый, блестящий, словно купленный специально.
— Твои старые куда-то делись, — неловко сказала свекровь, ставя перед ней ложку. — Я взяла новые.
— Спасибо.
Степан Кириллович за столом молчал, но вдруг положил Олесе в тарелку кусок мяса. Движение вышло грубоватым, непривычным, будто он не знал, как это делается, но все же сделал. Богдан подливал ей суп, подкладывал хлеб, спрашивал, не нужно ли еще. Слишком усердно, почти виновато.
Олеся ела медленно. Суп был простой, без роскоши, но горячий. И все равно она не позволяла себе растрогаться. Один вечер не перечеркивает три года. Один комплект приборов не отменяет тысячи вечеров, когда для нее не находилось места. Но это могло быть началом, если за ним последуют не слова, а поступки.
За столом было непривычно тихо. Марьяна, вернувшаяся домой после ссоры, сидела напряженно и впервые не требовала особого блюда. Мирослава Даниловна следила за лицом сына и, кажется, боялась сказать лишнее. Степан Кириллович ел молча, но больше не занимал собой все пространство. Олеся не испытывала победы. Ей не хотелось, чтобы они унижались или боялись. Ей хотелось простого: чтобы ее видели без необходимости устраивать проверку, уезжать на две недели и ставить брак на край.
После ужина Богдан сам пошел мыть посуду. Мирослава Даниловна открыла рот, будто хотела возразить, но Степан Кириллович тихо сказал ей что-то, и она промолчала.
Олеся вернулась в спальню и села у окна. Телефон зазвонил почти сразу. Мама.
— Доехала? Как ты?
— Доехала. Мы поговорили. Богдан извинился. Сказал, что будет меняться. Я дала ему последний шанс.
Евгения Ярославовна помолчала.
— Ты уверена?
— Нет. Но я хочу попробовать не ради него, а ради себя. Чтобы потом знать: я сделала все честно. Если не получится — уйду без сожалений.
— Хорошо, — тихо сказала мама. — Я поддержу любое твое решение. Только помни: люби себя первой. Твои чувства важны.
— Я помню.
Олеся положила телефон и еще несколько секунд держала его в ладони. Голос мамы будто остался рядом — теплый, тревожный, не давящий. Этот голос напоминал ей о главном: шанс Богдану не должен снова превратиться в отказ от себя…
