"Ушли на небеса" через пол часа после свадьбы

Марина протянула ему руку. Сначала он хотел притвориться, что не замечает, но вернулся на стул и дал ей прикоснуться к своим пальцам. Её ладонь была холодной, почти ничего не весила.

— Любящему человеку больно смотреть, как вы себя караете за то, что уже нельзя исправить. Вам кажется, страдать — значит доказывать любовь. Но, может быть, этим вы мешаете ей сохранить свой свет.

Виктор склонил голову. Что-то дрогнуло в груди, словно дала трещину плотина, которую он два года укреплял работой, молчанием и алкоголем. Он заплакал внезапно, закрывая лицо руками. Пытался удержать слёзы — не получалось.

Марина ничего не говорила, только держала его за пальцы. После смерти Натальи он впервые плакал так: уже не в отчаянии, а от боли, получившей наконец выход.

Постепенно Марина слабела. Лицо вытянулось, под глазами залегли глубокие тени, приступы кашля стали чаще. Улыбку болезнь словно не могла отнять: она оставалась последним, что Марина сохраняла при себе.

Однажды вечером она попросила плотнее прикрыть дверь. Виктор тут же насторожился.

— Хуже себя чувствуешь?

— Осталось мало времени.

— Не надо так. Есть ещё другой курс, попробуем его.

— Поздно уже, Виктор Степанович.

— Деньги я найду.

— Не одними деньгами это решается.

Она вдохнула глубоко, словно перед шагом в ледяную воду.

— Я могу попросить кое о чём? В последний раз.

— Проси, что хочешь.

Марина посмотрела ему прямо в глаза.

— Возьмите меня в жёны.

Виктору показалось, что он неверно расслышал. Вдруг слишком громкими стали шум батареи, грохот тележки за стеной, приглушённый голос дежурной медсестры вдалеке.

— Ты о чём?

Стиснув край одеяла, Марина перестала улыбаться — впервые за долгое время.

— Простите, не следовало мне этого говорить. Наверное, это глупо.

— Марина…

— Любить меня я не прошу, — поспешно заговорила она, будто опасалась, что он уйдёт. — Ни настоящей семейной жизни, ни дома, ни обещаний мне не нужно. Я всегда была ничья: в приютах, на улице, в чужих подъездах. Через меня смотрели, словно на пятно на стене. Не хочу и исчезнуть вот так. Пусть на могиле будет сказано, что я была женой. Тогда я не пропала совсем, тогда у меня было имя и кто-то, кто не стыдился взять меня за руку.

Говорила она негромко, с трудом выговаривая каждое слово. Виктор оставался неподвижен. Безумная просьба, невыполнимая — и всё же ни каприза, ни расчёта в ней не было. Лишь беззащитная, почти детская нужда в том, чтобы кто-то признал: она живая.

— Почему именно меня ты просишь? — спросил он после долгого молчания.

— Вы первым захотели узнать моё имя. Вы дали кофе человеку, а не бездомной. С вами я хоть несколько минут могла не помнить, что идти мне некуда.

Виктор встал.

— Дай мне подумать.

— Да, конечно. — Она попыталась вернуть улыбку. — Только из жалости не соглашайтесь. Она недолго выдерживает.

Выйдя в коридор, он прислонился спиной к холодной стене. Сердце билось неровно. В мыслях снова и снова звучало: невозможно, неправильно, безумие. Натальи не было всего два года; её фотография всё ещё стояла у кровати. Он до сих пор порой разговаривал с ней в пустой квартире. И вот женщина с улицы просила стать её мужем на оставшиеся дни.

На следующий день о просьбе знала больница. В разговорах смешивались сочувствие, раздражение, насмешка, которую даже не особенно старались скрыть.

— Ещё немного подождала бы — глядишь, квартирой обзавелась бы, — бросила санитарка.

— Какая ей квартира? — ответила другая. — У неё за душой ничего. Это доктор от своего горя умом тронулся.

В ординаторской врачи обменивались взглядами, руководство беспокоилось о репутации больницы. Главный врач вызвал Виктора и долго говорил о профессиональной этике и пересудах, убеждал, что пережитая личная трагедия не должна губить карьеру. Виктор выслушивал его, не произнося ни слова.

Дома Виктор едва успел зажечь свет в прихожей, как снова погасил его. Вечернюю темноту ему было легче принять: с ней квартира казалась честнее. Он достал старый альбом, к которому не притрагивался месяцами.