Чёрный внедорожник остановился через полчаса. Из него вышел Гнат Сивый — крепкий мужчина лет сорока пяти, с резким шрамом над бровью и привычкой смотреть так, будто человек перед ним уже успел сказать лишнее. В округе его знали как смотрящего, но для Тараса он прежде всего был тем, с кем они делили нары, хлеб, беды и молчание ещё в молодые годы.
Гнат шагнул к нему и крепко обнял.
— Вышел, брат. Десять лет — не щепка в пальце.
Тарас кивнул. Гнат отстранился, заметил покрасневшую щёку, изменился лицом.
— Кто?
— Ошиблись люди. Ничего важного.
— Для меня важно. — Гнат обернулся к водителю. — Остап, узнай, кто тут крутился.
Ответ пришёл быстро. Остап поговорил по телефону, выслушал кого-то, затем тихо назвал три клички: Хмырь, Бугай и Лесь. Гнат сжал челюсти.
— Шелупонь. Прикрываются именем Павла Гордея, а сами творят, что хотят. Гордей давно за границей, сюда не суётся, но процент принимает. Эти решили, что чужое имя им вместо головы.
— Почему они до сих пор ходят?
— Потому что Хмырь — племянник заместителя начальника местного отделения. Тронешь — шум поднимется. А если шум дойдёт до Гордея, неизвестно, как он повернёт. Но теперь они тебя задели. Скажи только слово, и к утру вопрос будет закрыт.
Тарас посмотрел в окно на голые деревья вдоль дороги.
— Не надо.
— Ты понял, что я сказал?
— Понял. Я сам.
Гнат молчал несколько секунд. Он умел отличать упрямство от решения.
— По-своему хочешь?
— По-своему.
— Ладно. Но если передумаешь — звони. Без гордости, понял?
В старом районе всё оказалось меньше, чем помнилось. Пятиэтажки облезли, детская площадка заржавела, во дворе стояли лужи, в подъезде пахло сыростью и старой краской. Квартира отца была на четвёртом этаже. Ключ Тарасу передал через администрацию дядя Мирон, сосед по площадке. Дверь открылась туго, будто квартира тоже не сразу поверила, что хозяин вернулся.
Внутри было пусто. Выцветшие обои, старый шкаф, стол с царапинами, фотографии на стене. На подоконнике стояла треснувшая кружка, в которой отец когда-то держал мелочь и ключи, на дверце серванта висела старая прихватка. Пыль лежала ровно, будто квартира не ждала человека, а просто терпеливо хранила его отсутствие. Маленький Тарас рядом с молодым отцом. Отец с серьёзными глазами, в рабочей куртке. Снимки смотрели на него из другого времени, где ещё можно было свернуть в сторону и не потерять десять лет.
Вечером постучал дядя Мирон. Ему было около шестидесяти; руки в мозолях, лицо уставшее, но доброе. Он пригласил Тараса к себе на чай, и за кухонным столом, под шум старого чайника, рассказал то, о чём в районе говорили шёпотом.
— Беда у нас, Тарас. Полтора года эти трое держат всех за горло. Хмырь, Бугай, Лесь. С рынка берут, с ларьков берут, с магазинов берут. Кто не даёт — тому витрину разобьют, товар испортят, а то и самого возле подъезда встретят. Люди жаловаться боятся. Да и кому? В отделении всё знают. Хмырь под роднёй ходит.
— А остальные? — спросил Тарас. — Мужики, хозяева, торговцы?
Дядя Мирон тяжело вздохнул.
— Сначала сопротивлялись. Потом одного так избили, что месяц в больнице провалялся. Ещё одну палатку сожгли. После этого люди поняли: одному не выстоять.
Тарас слушал и видел, как у соседа дрожат пальцы на чашке. Мирон говорил спокойно, даже буднично, но в этой будничности было самое страшное. Район привык к беде, как привыкают к сырости в подъезде: неприятно, вредно, но вроде бы уже часть жизни. Тарасу стало ясно, что здесь надо будет ломать не только чужую силу, но и чужую привычку терпеть.
Ночью Тарас долго лежал на отцовском диване и смотрел в потолок. Имена троих крутились в голове, цепляясь одно за другое. Хмырь. Бугай. Лесь. Но за ними уже проступала тень покрупнее — тот, кто позволял им ходить по району, собирать дань, ломать чужие жизни и смеяться. Утром Тарас решил идти на рынок. Не слушать чужие страхи, а увидеть всё своими глазами…
