Прошла неделя. Снег на крышах начал таять, а дом Левченко понемногу менялся. Андрей освободил часть большой комнаты для девочек, Марьяна развешивала рисунки, Дарина кормила котят, которые прибегали во двор. По утрам они вместе пекли хлеб, и забытая кухня наполнялась голосами.
Иногда Марьяна садилась за старое пианино Оксаны и осторожно подбирала мелодию одним пальцем. В один из таких вечеров, когда в камине потрескивали поленья, Андрей открыл входную дверь и впустил Романа.
Сёстры остановились возле лестницы. Гость снял шапку и мял её в грубых руках. Выцветшая рубашка была аккуратно застёгнута, но скрыть дрожь он не мог.
— Это… — начал Андрей.
— Я его видела, — перебила Марьяна. — Он приходил в центр и чинил крышу.
Роман опустил голову.
— Тогда я не сумел сказать, кто я. Мне казалось, что после всего случившегося у меня нет такого права.
Дарина теснее прижалась к сестре.
— Ты правда наш папа?
Роман опустился перед ними на колени.
— Да, я ваш отец. Я всё ещё люблю вас, хотя слишком долго поступал так, будто моё сердце умерло. Я не прошу сразу простить меня и ничего не стану требовать.
Марьяна смотрела в пол. В руках она держала засушенный белый цветок, оставшийся среди вещей Оксаны.
— Мама говорила, что простить — не значит забыть. Это значит однажды суметь вспомнить без боли.
По небритой щеке Романа скользнула слеза. Дарина сделала маленький шаг и положила ладонь ему на плечо. Андрей отвернулся к окну, не желая показывать собственных слёз. Ему казалось, что в этот миг невидимая рука Оксаны соединяет людей, которые поодиночке давно потеряли надежду…
