К тому времени развод уже был оформлен. Поздно вечером после решения суда я позвонила Софии. Данило спал, на плите стояла кастрюля, за открытой форточкой пахло недавним дождём. После нескольких долгих гудков раздался сонный встревоженный голос:
— Оксана, что случилось?
— Ничего плохого. Я просто хотела сказать: всё закончилось. Я свободна.
София помолчала.
— Наконец-то.
Я вдруг рассмеялась — громко, без привычной осторожности. Она тоже улыбалась, это слышалось по голосу. Мы проговорили почти час, причём совсем не о суде. Обсуждали её кота, разбившего любимую кружку, тёплые вечера и фильм, который она посмотрела. Обычный разговор об обычных вещах оказался роскошью, от которой я давно отвыкла.
После звонка поставила чайник и приоткрыла окно шире. Холодный живой воздух вошёл в кухню. Я коснулась крышки кастрюли и повторила про себя надпись с конверта: «Когда останешься совсем одна». Теперь одиночество не пугало. Оно означало, что рядом больше нет лжи.
Когда завершились основные формальности, я нашла небольшую съёмную квартиру с окнами на парк. Две комнаты, высокий потолок, много света даже в пасмурную погоду. Ремонт был простым, дом не новым, зато пространство казалось честным: в нём ещё не накопились наши с Богданом недосказанности.
Данило пришёл смотреть жильё дважды. В первый раз заглянул во все углы, постучал по стенам и проверил окна с видом серьёзного эксперта. Во второй сразу вошёл в меньшую комнату и заявил:
— Эта будет моя.
— Твоя. В какой цвет покрасим стены?
Он задумался.
— Как небо, когда есть облака. Светлый, но не совсем белый.
Мы выбрали почти жемчужно-серую краску. Когда стены высохли, Данило долго стоял в дверях, затем сообщил:
— Правильно получилось. Дед бы так сказал.
Я не стала спрашивать, откуда он знает. Просто согласилась.
Переехали через месяц. Несколько коробок, велосипед Данила, мой чемодан с книгами. Богдан забрал свои вещи заранее, по моей просьбе, чтобы нам не пришлось вместе разбирать прошлое по шкафам. В первый вечер стола ещё не было, и мы ели бутерброды на полу. Сын смотрел в открытое окно на деревья и называл переезд приключением.
Коробки отбрасывали длинные тени на пустые стены, шаги отдавались непривычным эхом. У нас не хватало мебели, занавесок и привычных мелочей, зато никто не ожидал от меня немедленно обслужить чужой вечер. Данило мог выбирать место для своих книг, я — решать, где будет стоять стол. Простые решения казались неожиданно важными, потому что много лет пространство и время определялись нуждами других людей.
— Здесь хорошо, мам.
— Хорошо.
Кастрюлю я распаковала первой и поставила на плиту. Не из практической необходимости — готовить в тот вечер мы не собирались. Просто она должна была занять своё место в новом доме раньше всего остального. Вместе с ней туда вошло молчаливое обещание Павла Мироновича: теперь я буду отдавать собственную жизнь себе и Данилу…
