Остап подал иск, как и обещал. Отступать без борьбы он не умел, даже если заранее видел слабость своей позиции. Разбирательство назначили через три месяца. Всё это время я продолжала жить привычно: занималась Данилом, оформляла развод, приводила в порядок записи об уходе и ждала.
Лидия Степановна сама позвонила накануне слушания.
— Я приду, — сказала она. — Павло Миронович очень тщательно готовился. Его воля заслуживает того, чтобы её услышали точно.
В зале суда она появилась в том же тёмном жакете, с кожаной папкой. Говорила спокойно и последовательно. Рассказала о трёх неделях электронной переписки, в которой Павло Миронович подробно объяснял решения, задавал юридические вопросы и исправлял формулировки.
Перед оформлением документов нотариус провела с ним больше двух часов наедине. Он отвечал через планшет, жесты и условные сигналы, которые заранее описал в письме. По её словам, это был точный, разумный человек, прекрасно понимавший стоимость имущества, родственные связи и последствия каждого решения. Признаков чужого давления она не увидела.
Второй свидетельницей стала Ольга Васильевна, медсестра из центра восстановления. Она сопровождала Павла Мироновича на комиссионное освидетельствование. Говорила коротко: он сам попросил о помощи, ясно объяснил цель поездки, помнил даты, имена и обстоятельства, беспокоился о внуке и не путался ни в одном ответе.
Потом включили видеозапись. На экране Павло Миронович сидел в кресле, выпрямившись настолько, насколько позволяло тело. Смотрел прямо в камеру. Голос Лидии Степановны за кадром спросил, подтверждает ли он собственную волю.
Он глубоко вдохнул и начал говорить. Слоги давались с усилием, между ними возникали паузы, но смысл нельзя было понять иначе:
— Оксана… семь лет… ухаживала одна. Данило… наш. Всё… им.
Камера не скрывала цену этих слов. На втором слоге напряглась шея, дыхание сорвалось, левая рука сильнее сжала подлокотник. Лидия Степановна не подсказывала и не заканчивала фразу. Она ждала так, как когда-то ждала я на занятиях. Павло Миронович тоже не спешил: собирал воздух, удерживал взгляд и продолжал, потому что хотел оставить не только подпись, но и собственный голос.
Несколько простых слов заставили зал замолчать. Адвокат Остапа опустил взгляд. Судья отложила ручку и ещё раз просмотрела заключение.
Суд признал волю Павла Мироновича ясной, добровольной и должным образом зафиксированной. Оснований отменять завещание и договоры не нашлось, поэтому в удовлетворении иска отказали. Остап наклонился к своему адвокату; они несколько минут говорили вполголоса.
У выхода старший сын прошёл мимо меня молча. Я смотрела ему вслед без торжества. Победа принадлежала не мне. Это Павло Миронович, запертый когда-то в неподвижном теле, сумел сделать так, чтобы его тихое решение оказалось сильнее громких требований всей семьи…
