Похороны взял на себя Остап. Организовывать он умел: звонил, уточнял время, выбирал зал, договаривался о машине и поминальном обеде. В одном разговоре потребовал устроить всё «по высшему разряду», в следующем уже просил обойтись без лишних расходов, потому что гостей ожидалось немного. Его деловой голос доносился через тонкие двери.
Марьяна плакала аккуратно, прижимая к глазам светлый платок. Косметика не растекалась. Лариса всхлипывала громко, заставляя людей оборачиваться. Тарас стоял с покрасневшими глазами; он, кажется, переживал искренне. Отца он любил — слабо, непоследовательно, привычно пользуясь его помощью, но всё же любил.
Богдан находился рядом со мной и не плакал. Я перестала угадывать, что происходит у него внутри. Сама смотрела на Павла Мироновича и вспоминала не болезнь, а его прямую спину до инсульта, неровное «спасибо» на планшете, слезу над фотоальбомом и дрогнувшие пальцы в ночь, когда впервые назвала его папой.
Марьяна успела сделать несколько снимков у гроба, затем общий семейный кадр. В тот же вечер опубликовала фотографию с прощальной подписью о дорогом отце, который навсегда останется в сердцах. Пост быстро собрал реакции. Я ничего не размещала. То, что связывало меня с Павлом Мироновичем, не нуждалось в подтверждении чужими отметками.
Через неделю Остап назначил семейную встречу, чтобы разобраться с имуществом. Собрались в квартире, где Павло Миронович прожил последние семь лет. Старший сын пришёл с молодым адвокатом в безупречном пиджаке. Тот положил на стол папку и сразу придал разговору официальный тон.
Марьяна сидела рядом с мужем, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Тарас с Ларисой расположились напротив. Лариса смотрела на меня с тщательно скрытым торжеством, будто заранее знала исход разговора и собиралась проявить великодушие к проигравшей. Богдан сел рядом, не повернувшись в мою сторону.
Адвокат объяснил порядок наследования, перечислил сыновей как ближайших наследников и заговорил о равных долях. Остап согласно кивал. Потом повернулся ко мне, смягчив голос:
— Оксана, где отец хранил документы на жильё, дачу и счета? Надо собрать всё, чтобы оформить без лишней путаницы.
Я наклонилась, достала из сумки знакомую белую коробку и поставила на стол. Лариса перестала улыбаться.
— Что там? — спросила она.
— Подарок, который Павло Миронович приготовил мне на день рождения.
Я сняла крышку и вынула кастрюлю. Адвокат нахмурился, Остап нетерпеливо пошевелил пальцами. Тогда я подняла картонную прокладку и достала первый заверенный документ. В комнате стало так тихо, что слышно было, как бумага касается столешницы. Наследники наконец увидели, что именно всё это время лежало под их насмешками…
Белая коробка выглядела среди дорогой одежды и адвокатской папки почти нелепо, как и в вечер моего праздника. В этом заключалась точность замысла: ни один из них не попросил посмотреть подарок ближе, не поинтересовался, почему отец выбрал именно его, не заметил веса. Они увидели привычную роль — женщину, которая готовит и ухаживает, — и потому сами отвели глаза от документов. Павло Миронович спрятал правду не столько под картоном, сколько под их уверенностью, что обо мне и так всё известно…
