«Когда ты впервые сказала, что мы займёмся моей речью, я не поверил. Прошло много месяцев, мне казалось, уже поздно. Ты не стала спорить и доказывать. Просто села рядом и начала работать.
Я помню утро, когда произнёс твоё имя. Ночью после этого плакал, хотя никто не видел. Ты вернула мне первое слово, и этим словом оказалась Оксана. Почему именно оно — не знаю. Наверное, потому, что твоё имя я чаще всего слышал рядом.
Данило приходил ко мне без страха. Для взрослого это может показаться мелочью, а для меня было доказательством: ему правильно объяснили, что дед остаётся дедом, даже если сидит в кресле и плохо говорит. Однажды он уснул у меня на коленях. Я почти час боялся пошевелиться. Это помогало сильнее лекарств.
Теперь о том, что я обязан сказать. Я знаю о Богдане. Он случайно оставил ноутбук с открытой почтой. Я увидел переписку и прочитал всё. Не хотел, но остановиться уже не смог.
Это случилось год назад. Я не прощу себе, что не нашёл способа предупредить тебя сразу. Я испугался. Думал: если напишу записку, ты решишь, что после болезни я путаюсь. Если скажу сыну несколько слов, которые способен произнести, он просто уйдёт. Тогда ты останешься одна — с ребёнком и со мной на руках.
Я называл это заботой о тебе, но на самом деле боялся сделать ещё хуже. Потом понял: раз мне оставили время, я должен использовать его правильно. Не кричать и не угрожать, а сделать то, что ещё могу.
Я связался с Лидией Степановной. О ней хорошо отзывались в центре восстановления. Она честный нотариус и терпеливый человек. Мы переписывались, потом она приехала. Всё оформлено законно. Отдельно подтверждено, что я понимаю происходящее и выражаю свою волю без давления.
Как отец Богдана я имею право сказать: он тебя недостоин. Свою вину с себя не снимаю. Я воспитывал его, видел слабости, слишком часто прощал, потому что среднему сыну всегда доставалось меньше моего внимания. Но решать дальше должна ты.
Уйди от него не ради меня. Уйди ради собственной жизни. Ты семь лет помогала человеку, который даже благодарить не умел. Нельзя отдавать оставшееся время тем, кто считает твою заботу удобной обязанностью.
Данило вырастет хорошим. Я это вижу. Ты умеешь растить его правильно. Всё, что у меня осталось, — квартиры, дача, счёт — я передаю тебе и внуку. Лидия Степановна помогла оформить так, чтобы документы нельзя было отменить одной обиженной жалобой».
Я остановилась. В другой комнате спал человек, который год тайно собирал доказательства и договаривался с нотариусом, нажимая на каждую клавишу непослушным пальцем. А мой муж в это время проводил ночь неизвестно где.
В письме Павло Миронович перечислял то, что уже дал сыновьям. Остап получил деньги для первого бизнеса. Тарас годами занимал средства «до зарплаты» и не возвращал. Марьяне покупали украшения, Лариса только что получила машину.
«Они брали при моей жизни достаточно, — писал он. — Теперь остаток получит не тот, кто громче потребует. Всё будет твоим не потому, что я рассчитываюсь за семь лет ухода. Платить за это как за услугу было бы унизительно для нас обоих. Ты получишь всё потому, что одна находилась рядом по-настоящему. Ты знаешь разницу.
Прости, что поначалу не принял тебя как дочь. Прости, что долго оставался каменным. Ты каждый день называла меня по имени и тем самым напоминала: я человек, а не диагноз.
Кастрюля хорошая. Я выбрал её сам. Толстое дно, крепкие ручки — прослужит долго.
Твой отец, Павло».
Последние два слова я перечитала много раз. В груди не было прежней паники. Что-то тяжёлое и расшатанное медленно встало на место. Я сложила письмо, промокнула лицо ладонями и взяла второй конверт. Теперь мне предстояло увидеть, как его ночные слова превратились в документы…
