Ольга провела в отделении полиции почти всю ночь: ее не оформляли задержанной, но снова и снова просили объяснить, зачем она полезла в ухо ребенку, кто ей помогал и почему всё случилось именно в ее смену.
Молодой следователь был не злым, а равнодушно усталым.
— У них врачи, камеры, охрана, — сказал он. — А у вас что?
Ольга посмотрела на свои руки, на белую пыль под ногтем от чужого подоконника.
— Правда.
Следователь вздохнул так, будто правда была самым неудобным доказательством.
Домой она шла пешком. Снег превратился в серую кашу. У подъезда соседка Анна, волонтерка с первого этажа, грузила в машину пакеты с носками и консервами.
— Оля, что случилось?
— Потом.
В квартире было холодно. На кухне висела форма Ивана, которую она так и не убрала в шкаф: боялась, что вместе с формой уберет надежду. Ольга достала коробку с его вещами. Перчатки, блокнот с короткими списками, треснувшая зажигалка — и прозрачный пакет с такими же вкладышами. Иван принес их в последний отпуск и смеялся:
— Видишь, Оль, синие хвостики. Почти ювелирка.
На боку одного вкладыша стояло «А-17».
Ольга села, потому что ноги перестали держать. Потом включила свой старый телефон, где хранила пересланные Иваном фотографии и голосовые. Коробки на складе. Накладные. Его ладонь с обручальным кольцом. На одном снимке, за ящиками с тем же номером партии, виднелся человек в дорогом пальто. Ольга увеличила фото. Сергей Савчук держал нож для вскрытия упаковки.
Она снова включила последнее голосовое: «Оля, если со мной что-то будет, не верь накладным. Сергей забрал часть коробок до учета…» Раньше она слышала только страх за мужа. Теперь услышала имя. Правда, которую она искала в бумагах и закрытых кабинетах, вылезла из уха ребенка страшной живой тенью, но настоящая улика лежала рядом — маленькая, с синей ниточкой и номером партии…
