— Не называй меня сыном, дед, — бросил патрульный. — Удостоверение, документы на машину, страховой полис. Клади всё сюда. И без церковных наставлений.
Он глухо ударил ладонью по крыше. Старый кузов отозвался пустым дребезгом. Отец Кирилл молча сунул руку под рясу, к внутреннему карману. Савченко чуть наклонился вперёд. Он любил именно эту секунду: когда водитель начинал суетиться, когда купюры будто бы случайно выскальзывали вместе с документами, когда человек сам угадывал сумму, лишь бы не потерять время, машину, нервы и остатки достоинства.
Но из-под рясы появился не свёрток наличных, а потёртый бумажник. Движения священника были неторопливыми и точными. В них не было ни страха, ни торопливого желания угадать чужую прихоть. Именно это ровное спокойствие раздражало Савченко сильнее всего.
— Долго ищешь, — криво усмехнулся он. — Или не можешь вспомнить, в какой карман пожертвования положил?
Отец Кирилл достал права и регистрационные бумаги. Его пальцы были сухие, тёмные от солнца, с тонкими белыми рубцами у костяшек. Савченко выхватил документы, развернул их наугад и почти сразу швырнул обратно. Удостоверение скользнуло по капоту, зацепилось за ржавый край и остановилось у самой пыли.
— Запах от вас, гражданин водитель, подозрительный, — протянул патрульный, нарочно втягивая носом воздух. — После службы причастились сверх меры? Или добрые люди налили чего покрепче на дорогу?
— Я еду из храма, — ответил священник. — За рулём я давно. После вина не сажусь.
— Прибор у нас другую правду покажет. А потом будет протокол, штрафная стоянка, объяснения в суде. — Савченко склонил голову и улыбнулся так, будто предлагал не угрозу, а милость. — Но можно же не доводить до лишней писанины. По-человечески. По совести, раз уж ты человек духовный.
Литвин подошёл ближе и перестал скрывать усмешку. Он видел этот спектакль много раз. У каждого водителя была своя граница: у кого-то — слово «суд», у кого-то — «стоянка», у кого-то — холодное упоминание проверки. Священник, по мнению сержанта, должен был сломаться быстро. Люди в рясах казались им удобными: мирные, терпеливые, привыкшие не поднимать шума.
— Лишних денег у меня нет, — сказал отец Кирилл.
Он поднял документы с капота и выпрямился. Это было почти незаметное движение, но в нём что-то изменилось. Перед Савченко уже стоял не уставший старик, случайно попавший под чужую грубость. Плечи священника расправились, спина стала ровной, а взгляд — таким, что от него было трудно уйти.
— Правил я не нарушал, — произнёс он. — Вы остановили меня без основания. Дорога пустая, разметка стёрта, знаков, которые я мог не заметить, здесь нет.
Савченко шагнул вплотную.
— Основание найдётся, когда я скажу.
Он ткнул пальцем в грудь священника, прямо в крест. Это уже была не проверка и даже не игра в служебную строгость. В этом движении было мелкое, голодное желание унизить. Отец Кирилл опустил глаза на чужую руку, потом медленно поднял взгляд. И Савченко, сам не зная почему, почувствовал короткий неприятный холод в затылке.
— Убери руку, лейтенант, — негромко сказал священник.
Это прозвучало не как просьба. Скорее как приказ, от которого когда-то зависела чья-то жизнь.
— Ты мне приказывать вздумал? — вспыхнул Савченко и резко толкнул его к машине. — Я тебя сейчас так оформлю, что неделю будешь объяснять, куда твоя святость делась.
Священник ударился спиной о боковое стекло, но не вскрикнул. На миг он закрыл глаза, глубоко вдохнул и словно удержал внутри что-то тяжёлое, давно знакомое. Когда он снова посмотрел на патрульного, мягкость исчезла с его лица, оставив только трезвую, сдержанную собранность.
— Я предупредил тебя и по совести, и по закону, — сказал он. — Дальше ты сам выбираешь, куда идти.
Он снова потянулся под рясу. Теперь рука двигалась не к бумажнику. Савченко машинально схватился за кобуру. Из тёмной складки ткани показалась обложка ветеранского удостоверения — совсем не водительские права. Рассмотреть её он не успел: со стороны лесополосы раздался визг тормозов, и на дорогу вылетел чёрный внедорожник, номера которого почти скрывала плотная корка пыли…
