Свекровь заявила, что ей плевать на день рождения Иры

Бабушка умерла, когда Ира была на втором курсе медучилища. Дом оформили на неё, единственную внучку. Она не тратила эти деньги семь лет, держала на счёте, добавляла понемногу с зарплаты, думала купить когда-нибудь своё жильё. Потом встретила Максима, и они купили вместе.

Ира помнила, как Оксана, тогда они ещё только начинали общаться, сказала ей как-то после лекции за кофе:

— Если будешь покупать жильё в браке на свои добрачные деньги, потребуй нотариально заверенное соглашение о том, что эта часть — твоя личная собственность, или хотя бы расписку от мужа, что деньги твои.

Ира тогда засмеялась. Казалось смешным и лишним думать о таком, когда ты только что расписалась. Но расписку попросила. Максим подписал не думая, с видом человека, который делает это, чтобы жена успокоилась. Сейчас эта расписка лежала в зелёной папке в её сумке.

Она позвонила маме.

— Доченька. — Мамин голос был тёплым и немного тревожным одновременно. Она всегда так говорила с Ирой с тех пор, как та выросла и стала жить отдельно. — С днём рождения. Я тебе с утра хотела позвонить, а потом думаю: «Вдруг спишь ещё? Дай подожду». Как ты?

— Мам, — сказала Ира. — Я в порядке. Просто хотела услышать тебя.

Пауза.

— Ирочка, что-то случилось?

— Да, серьёзное. Серьёзное, но я справляюсь.

— Ты приедешь?

Ира смотрела на голые ещё деревья вдоль тротуара. На них только-только начинали проклёвываться почки, маленькие, тёмно-зелёные, будто кто-то поставил крошечные точки по всем веткам.

— Не сегодня, — сказала она. — Мне ещё нужно кое-что сделать здесь, но скоро. Мам, у вас можно будет пожить какое-то время?

Мама не спросила зачем, просто сказала:

— Ключ на старом месте, приезжай, когда хочешь, мы всегда рады.

Ира почувствовала, как что-то в груди слегка отпустило. Не растворилось, нет, просто стало чуть свободнее дышать.

— Спасибо, мам.

— Береги себя, Ирочка. Я люблю тебя.

— Я тебя тоже.

Она убрала телефон и пошла дальше. Думала о дачной соседке Валентине, как та пришла сама, без звонка, с конвертом в руке и с выражением человека, который сделал, что должен, хотя мог бы и не делать. Ира была ей благодарна не за фотографии, за то, что пришла, за то, что посчитала нужным.

Потом она думала о Ларисе, той самой светловолосой женщине с фотографии, которая стояла на их даче в её фартуке и смеялась. Ира пыталась найти в себе ненависть и не находила, только усталость. Лариса её не интересовала. Лариса была следствием, не причиной.

Причина была другой. Причина заключалась в том, что Ира три года молча принимала то, что принимать не следовало. Закрывала глаза на то, что видела. Уходила в другую комнату, когда надо было оставаться. Молчала, когда надо было говорить. Не из слабости — она не была слабой. Из какой-то неправильной деликатности. Из желания не ломать то, что ещё, казалось, можно было сохранить. Сохранять больше было нечего.

Она зашла в аптеку на углу, купила себе таблетки от головной боли на всякий случай и маленький шоколадный батончик. Вышла, открыла батончик прямо на улице, съела. Горький шоколад — её любимый, 72%. Максим его не признавал. Говорил, что нормальные люди едят молочный.

Нормальные люди. Ира хмыкнула.

Вернулась домой через час. На кухне было убрано. Светлана помыла тарелки после обеда, что случалось крайне редко и всегда было знаком того, что она что-то задумала или хочет выглядеть хорошей перед чем-то важным.

Максим сидел в комнате с телефоном. Ира прошла мимо. Он не поднял голову. Она переоделась, вернулась на кухню, налила себе воды.

— Я думала, ты не вернёшься, — сказала Светлана. Голос был почти нейтральным, что тоже было нехарактерно.

— Куда же я денусь? — ответила Ира.

— Куда денешься? — Свекровь помолчала, потом сказала уже другим тоном, слегка примирительным, что само по себе было явлением неслыханным: — Ир, ну ты же умная баба, понимаешь? Мужики все такие. Максим хороший, он семью кормит, крышу над головой держит. Жизнь есть жизнь, надо уметь смотреть сквозь пальцы.

Ира поставила стакан.