Свекровь заявила, что ей плевать на день рождения Иры

В июне её назначили старшим фельдшером. Это значило другой кабинет, чуть больше, с окном, выходящим в небольшой двор, где росло несколько берёз и стояла деревянная лавочка.

Значило больше административной работы, которую Ира не любила, но умела делать аккуратно. Значило больше ответственности и немного больше зарплаты. Галина Фёдоровна в первый рабочий день в новой должности вызвала её и сказала:

— Гончар, вы понимаете, что старший фельдшер — это не только приём пациентов?

— Понимаю.

— Это планирование, отчётность, работа с молодыми специалистами. У нас через месяц студенты-практиканты, двое. Вы справитесь?

— Справлюсь, — сказала Ира.

— Хорошо.

Галина Фёдоровна посмотрела на неё поверх очков тем взглядом, которым смотрит на человека, когда видит его насквозь.

— Вы изменились с весны.

— В каком смысле?

— Стали твёрже. Не в плохом смысле, в хорошем. Как будто что-то лишнее сбросили.

Ира подумала и сказала:

— Примерно так и было.

— Это бывает, — сказала Галина Фёдоровна. — Жизнь иногда убирает лишнее насильно. Больно, но полезно.

— Да, — согласилась Ира.

— Идите работать.

Ира пошла работать. Лето выдалось жарким, по-настоящему, с духотой в июле и грозами через день в августе. Ира привыкла к новой квартире так быстро, что иногда, просыпаясь утром, не сразу понимала, почему здесь хорошо. Потом вспоминала: потому что тихо, потому что никто не ходит по коридору и не гремит посудой в шесть утра. Потому что, когда она возвращается вечером, всё лежит именно там, где она оставила. Это было почти невероятно, как такие простые вещи могут так много значить.

В августе она наконец-то поехала к родителям на несколько дней с ночёвкой. Родители жили в двухэтажном доме за городом с садом, который отец обихаживал с такой любовью, как обихаживают что-то живое и умное. Яблони он посадил тридцать лет назад, когда женился на маме и они купили этот участок. Ира приехала в пятницу вечером. Отец встретил её у калитки, обнял крепко, без слов. Мама уже накрывала стол в саду — деревянный, немного шаткий, с клеёнкой в красную клетку, которая была здесь, кажется, с тех пор, как Ира себя помнила.

— Садись, — сказала мама. — Всё готово.

Ели долго, говорили о разном. Отец рассказывал про яблони, про то, что сосед взял пчёл и теперь весь сад в цвету опыляется лучше. Мама рассказывала про свою вязальную группу, куда ходила по вторникам, про какую-то Марину Юльевну, которая связала шаль необыкновенной красоты и теперь все просят научить. Ира слушала, ела и чувствовала, как что-то в ней расслабляется, то самое, что давно держалось в натяжении и теперь отпускало не спеша, потихоньку.

— Ирочка, — сказал отец, когда они допивали чай и за садом уже темнело. — Ты хорошо выглядишь.

— Спасибо, пап.

— Не в смысле красиво, хотя и красиво, в смысле живо, как будто вернулась.

Ира посмотрела на него.

— Я и вернулась, — сказала она.

Он кивнул, отложил кружку, посмотрел на яблони, тёмные уже, едва видные в сумерках, но живые, с тяжёлыми плодами на ветках.

— Яблоки в этом году хорошие, — сказал он. — Много увезёшь с собой?

— Увезу, — сказала Ира.

Она уехала в воскресенье вечером с двумя пакетами яблок и с тем ощущением, которое бывает после хороших выходных. Немного усталая, но наполненная. По дороге она думала о том, что осень будет хорошей. Просто чувствовала это без особых оснований. Просто чувствовала.