— Напомнить тебе, сколько мы каждый месяц отдаём за жильё? — продолжила она. — Почти такую же сумму. Мы закрываем платёж вдвоём. И я не обязана вместо этого покупать твоей маме икру, а Соломии баночки для лица.
— Можно было как-то тише, — сказал Богдан уже менее уверенно. — Не при людях.
— Тише было много раз. Именно поэтому всё повторялось. Если бы я снова заплатила, через неделю нашёлся бы новый повод. Сегодня икра и кремы, в другой раз что-нибудь ещё. Я никого не унижала. Я просто предложила взрослым людям оплатить то, что они сами выбрали. Если для них позор — платить за собственный лосось, это не моя вина.
Телефон Богдана вдруг завибрировал в кармане так резко, будто внутри застрял маленький сердитый мотор. На экране высветилось: «Мама». Он виновато посмотрел на Дарину и принял вызов.
Голос Галины Степановны прорвался из динамика сразу — громкий, обиженный, резкий. Она говорила о позоре, о приступе, о неблагодарности, о том, что сын женился на ледяной женщине, которой жалко для матери куска рыбы. Соломия, по её словам, осталась без необходимого ухода, а сама она едва не умерла прямо у кассы.
Богдан сжался, мгновенно превратившись из взрослого мужчины в школьника перед строгим учителем.
— Мам, ну не плачь. Мам, перестань. Я куплю что-нибудь, только успокойся…
Дарина молча подошла, взяла телефон из его руки и нажала отбой. Потом положила аппарат на стол…
