Мария была благодарна ей, но понимала: если он уйдет сейчас, свекровь сделает из этого новый повод.
— Пять минут, — сказала она. — В коридоре.
Татьяна резко повернулась к ней.
— Маш.
— Ничего.
В коридоре пахло мокрыми ковриками и краской из соседнего помещения, где ремонтировали телефоны. Мария стояла у окна, скрестив руки на груди. Андрей открыл папку.
— Я не буду задавать вопросов, на которые вы не хотите отвечать. Мне нужно уточнить несколько формальных вещей. Год выпуска из детского дома, учебное заведение, место первой работы.
— У Елены Викторовны денег слишком много? Она могла бы купить себе совесть.
Мороз поднял глаза. В них не было насмешки.
— Понимаю ваше отношение.
— Нет, не понимаете.
Он помолчал.
— Возможно. Но я выполняю работу.
— А вам всё равно, какую?
— Не всё равно.
Мария усмехнулась.
— Но деньги взяли.
— Взял. И именно поэтому хочу сделать всё аккуратно. Если я откажусь, она наймет другого. Не факт, что тот будет аккуратен.
Эта фраза застала ее врасплох. Она ожидала цинизма, давления, угроз. А он выглядел усталым человеком, который давно видел чужую грязь и уже не делал вид, что мир чистый.
— Что вам нужно? — спросила она.
Он записал ответы. Детский дом, техникум, общежитие, мастерская, нынешняя работа. Потом спросил:
— У вас сохранились какие-нибудь личные вещи с момента поступления в учреждение?
Мария напряглась.
— Почему вы спрашиваете?
— Иногда по вещам удается установить происхождение. Метки, инициалы, мастерские, фотографии.
Она сразу вспомнила булавку. Маленькую, голубую, спрятанную в блокноте. И почему-то не захотела отдавать даже информацию о ней в руки человека, которого наняла Елена Викторовна.
— Нет, — сказала она.
Мороз чуть задержал взгляд на ее лице, но не стал уточнять.
— Хорошо.
Когда он ушел, Татьяна вышла в коридор с ножницами в руке.
— Ну?
— Спрашивал про детдом.
— Гадство.
Мария прислонилась к стене.
— Он спросил, есть ли вещи.
— А есть?
Мария посмотрела на нее.
Татьяна тихо выругалась.
— Не сказала?
