Мария покачала головой.
— Нет.
Татьяна села рядом, не задавая лишних вопросов. Просто обняла ее одной рукой, крепко, по-рабочему, пахнущей нитками и утюгом ладонью погладила по плечу.
— Бедная ты моя девочка.
От этих слов Мария впервые за много лет разрыдалась как ребенок. Не красиво, не тихо, а захлебываясь, закрывая лицо руками. Она плакала о родителях, которых не помнила; о младенце, которого кто-то нес ночью в больницу; о тете Нине, которая сохранила булавку; о себе маленькой, стоящей у окна детдома и придумывающей, что мама обязательно придет весной, когда растает снег.
В тот вечер она достала фотографию, которую Мороз отдал ей в копии, и поставила на полку рядом с кружками. Павел молча обнял ее сзади.
— Я поговорю с ней, — сказал он.
— Не дави, если ей нельзя.
Он горько усмехнулся.
— Ты сейчас ее жалеешь?
Мария долго смотрела на фотографию.
— Я не знаю, что чувствую. Иногда мне хочется кричать. Иногда — чтобы она просто сказала правду. Иногда я думаю: если она тогда испугалась, была молодая, не справилась… Но потом вспоминаю, как она называла меня грязью. И не могу дышать.
Павел прижался губами к ее виску.
— Я с тобой.
Но и между ними появилась тень. Не недоверие — что-то тяжелее. Павел был сыном женщины, которая, возможно, украла у Марии жизнь. Он сам мучился этим. Ночами вставал пить воду, сидел на кухне, глядя в темноту. Однажды Мария проснулась и услышала, как он тихо говорит по телефону с отцом:
— Пап, ты знал? Только честно. Ты знал?
Пауза.
— Не увиливай. Моя жена выросла в детдоме. Мама, похоже, имела к этому отношение. А ты говоришь «давно было»?
Мария закрыла глаза.
Через три дня Елена Викторовна попросила привезти Марию.
Павел передал это осторожно, утром, когда она завязывала волосы перед зеркалом.
— Она хочет поговорить.
Расческа остановилась в руке.
— О чем?
— Сказала: «О том, что я сделала».
Мария посмотрела на свое отражение. Лицо стало тоньше, глаза темнее. За одну неделю она будто прожила несколько лет.
— Я поеду.
— Я буду рядом.
— Нет.
Павел замер.
— Маш.
— Мне нужно услышать это самой. Без тебя. Без твоего отца. Без Мороза. Она всю жизнь говорила за меня. Сейчас пусть говорит мне.
Больничная палата была на двоих, но вторая кровать пустовала. На тумбочке стоял пластиковый стакан с водой, лежала книжка, которую Елена Викторовна явно не читала. Без укладки, без украшений, в больничной сорочке она выглядела непривычно обычной. Сухие губы, тени под глазами, рука с синяком от капельницы.
Мария остановилась у двери.
— Вы звали.
Елена Викторовна попыталась сесть выше, но подушка съехала. Мария машинально подошла и поправила ее. Только потом поняла, что сделала. Свекровь тоже поняла. Ее лицо исказилось.
— Спасибо.
Мария села на стул у кровати.
— Говорите…
