Мирослав не стал изображать удивление. Не сказал ни одной лишней фразы. Он просто открыл машину, помог ей сесть и некоторое время молчал рядом, давая ей возможность прийти в себя.
Оксана смотрела на перчатки в своих руках и пыталась понять, что чувствует. Злорадства не было. Она ожидала, что при виде Артёма в роли официанта внутри вспыхнет хотя бы маленькое удовлетворение: вот, мол, жизнь всё расставила по местам. Но вместо этого появилась только резкая, почти жалящая жалость.
К нему. К себе прежней. К тому браку, который когда-то начинался с надежды, а закончился заявлениями, судами и пустым счётом.
— Мне стыдно за эту жалость, — призналась она неожиданно.
— Почему?
— После всего, что он сделал, я должна была бы почувствовать облегчение. Или равнодушие. А мне стало его жалко.
— Жалость не отменяет того, что он отвечал за свои поступки, — спокойно сказал Мирослав. — Ты можешь видеть в нём человека и при этом не возвращать ему место в своей жизни.
Она повернулась к нему.
— Ты всегда так умеешь? Сказать ровно то, что нужно, и не полезть глубже, чем тебя пустили?
— Не всегда. Но с тобой стараюсь особенно.
Оксана улыбнулась слабо, почти через силу. Молчание между ними стало тёплым, не неловким. У её дома Мирослав заглушил мотор, но не торопился выходить. В салоне пахло кожей, снегом, его едва заметным парфюмом и чем-то новым, к чему Оксана ещё не успела привыкнуть.
— Спасибо, что не стал задавать лишних вопросов, — сказала она.
— Ты расскажешь, когда сама захочешь. А можешь не рассказывать совсем.
— Я хочу, чтобы ты был в моей жизни, — произнесла она тихо. — И это меня уже не пугает так сильно, как раньше.
Мирослав посмотрел на неё долго, бережно, будто боялся спугнуть не её, а сам момент.
— Тогда я буду очень осторожен с этим правом.
Он наклонился медленно, давая ей возможность отстраниться. Оксана не отстранилась. Первый поцелуй получился нежным, почти невесомым, но в нём было столько невысказанного, что у неё перехватило дыхание. Не страсть броска в омут, не вспышка, после которой страшно открыть глаза, а обещание тепла. Того самого, надёжного, не требующего платы.
После этого их отношения пошли не быстрее, а глубже. Мирослав всё так же не торопил её, но их встречи стали ближе. Он познакомил её со своей дочерью Алиной — взрослой, улыбчивой, немного ироничной девушкой, которая работала с визуальными проектами и умела видеть в людях то, что они старались спрятать.
— Папа столько о вас рассказывал, что я уже боялась увидеть легенду, — сказала Алина при первой встрече и обняла Оксану так естественно, будто они давно были знакомы. — Рада, что вы настоящая.
Оксана рассмеялась.
— Надеюсь, легенда была хотя бы приличная.
— Очень стильная. И с характером.
С Алиной оказалось легко. В ней не было настороженности дочери, которая видит в новой женщине отца угрозу памяти о матери. Скорее любопытство и осторожная доброжелательность. Оксана ценила это, не пытаясь занять чужое место. Она понимала: в семье Мирослава уже была своя история, своё горе, свои тонкие границы. И именно поэтому старалась быть рядом деликатно.
Весна пришла мягко. Снег быстро сошёл, на деревьях выступили светлые почки, в витринах «Люмьера» появились лёгкие ткани, светлые жакеты и платья, от которых сразу хотелось распахнуть окна. Оксана чувствовала, как и сама меняется вместе с сезоном. Она снова носила яркие помады, выбирала украшения не для образа, а для настроения, смеялась громче, чем раньше, и всё реже оглядывалась на прошлое.
Именно в такой день, наполненный запахом свежего воздуха и новой коллекции, позвонила Валентина Петровна.
Оксана долго смотрела на номер, который когда-то заблокировала, а потом всё же ответила. Голос бывшей свекрови был совсем не похож на прежний. Ни командного тона, ни насмешливой твёрдости. Только хриплая, испуганная усталость.
— Оксана… Это Валентина Петровна.
— Я слушаю.
— С Артёмом беда.
Оксана непроизвольно сжала телефон сильнее.
— Что случилось?
— Его избили. Вчера вечером. Сейчас он в больнице. Сотрясение, рёбра… Лицо всё в синяках. Он никого не хочет видеть. Заявление писать отказался.
Оксана закрыла глаза. Перед ней снова возник Артём в белом кителе у стола с бокалами.
— Почему вы звоните мне?
На том конце послышалось короткое, сдавленное дыхание.
— Потому что он совсем один. И я… я не знаю, что делать. Он меня не слушает. Может, тебя послушает.
— Валентина Петровна, после всего…
— Я знаю, — перебила та почти шёпотом. — Знаю. Мы виноваты перед тобой. Но я прошу не за себя. Приезжай. Пожалуйста.
Оксана молчала. Внутри поднялось сопротивление: нет, не надо, это больше не её жизнь, не её долг, не её семья. Но за сопротивлением стояла другая мысль — человек в беде, даже если этот человек когда-то причинил ей боль.
Она записала адрес больницы.
— Я приеду…
