За ними внимательно наблюдала Надежда Петровна, старшая медсестра хирургического отделения. Ей было сорок два, и за годы работы она научилась не доверять историям, которые выглядели слишком трогательными. Она видела родственников, исчезавших у дверей реанимации, видела пациентов, которые притворялись беспомощными ради выгоды, видела врачей, не выдерживавших личных потерь. В случае Богдана и Марьяны ее тревожило именно то, что в их решении было слишком много боли и слишком мало защиты.
Однажды, когда Марьяна уснула после укола, Надежда Петровна вошла проверить капельницу и заметила блокнот на краю тумбочки. Она не собиралась читать чужое. Рука даже отдернулась сначала. Но беспокойство, давно свернувшееся внутри тугим узлом, заставило ее коснуться потрепанной обложки.
Блокнот открылся на странице, где было написано всего несколько строк:
«Прости меня. Я должна была выбрать другое время».
Надежда Петровна быстро закрыла блокнот. Сердце забилось тревожнее. Кого Марьяна просила простить? Богдана? Себя? Зоряну, о которой в больнице до сих пор говорили шепотом? Или эти слова означали что-то совсем другое?
В тот же вечер она остановила Богдана у лифта.
— Богдан Леонидович, можно вас на минуту?
— Что-то случилось с Марьяной?
— По состоянию все примерно так же. Но мне кажется, она что-то скрывает.
Он устало улыбнулся.
— Мы все что-нибудь скрываем, Надежда Петровна.
— Я говорю серьезно. Вы стали к ней очень привязаны. А она…
— Она умирает, — тихо перебил он. — Если у нее есть тайны, пусть оставит их себе до тех пор, пока сама не захочет рассказать.
Надежда Петровна хотела возразить, но увидела его лицо. Впервые за долгое время в нем была не пустота, а осторожная жизнь. Разрушить это подозрением, которому она сама не могла подобрать объяснение, оказалось выше ее сил.
Через несколько дней врачи признали: ждать неделю нельзя. Марьяна слабела слишком быстро. Ей стало трудно вставать, дыхание часто сбивалось, по вечерам возвращалась температура, и даже короткий разговор оставлял ее без сил. Богдан сам пришел к больничному психологу.
— Свадьба завтра, — сказал он.
Тот внимательно посмотрел на него.
— Вы уверены?
— Нет, — ответил Богдан. — Но времени на уверенность больше нет.
В ночь перед свадьбой он принес Марьяне кольцо. Простое, серебряное, с маленькой гравировкой внутри: «Б. и М.».
— Завтра ты станешь моей женой, — сказал он.
Она держала кольцо на ладони так осторожно, будто боялась согреть его слишком сильным прикосновением и потерять.
— Вы стали моим чудом, — прошептала она.
После его ухода Марьяна долго сидела на кровати. Руки дрожали, боль накатывала волнами, но она заставила себя открыть блокнот и написать последнее письмо. Потом сложила лист, спрятала под подушку и достала маленький конверт, который все это время хранила в кармане старого пальто.
Она смотрела на него долго, почти с мольбой. Внутри лежало решение, после которого нельзя было вернуться назад. Ее пальцы касались бумаги, а за стеной продолжала жить больница: кто-то шел по коридору, где-то пищал аппарат, дежурная медсестра тихо разговаривала по телефону. Мир казался обычным, слишком обычным для ночи, в которой человек прощался со всеми своими страхами…
