Ночь перед свадьбой не принесла Марьяне сна. Она то закрывала глаза, то снова открывала их, прислушиваясь к привычным больничным звукам: мягким шагам дежурной медсестры, далекому шуму лифта, скрипу каталок, дождю за маленьким мутным окном. Ей казалось, каждая минута просит ее задержаться еще чуть-чуть, но тело уже не слушало просьб.
Она достала список желаний и провела пальцем по строкам. Тепло дома. Белое платье. Слова любви. Море из окна. Сон без страха. Фамилия, которая станет своей. Память, способная пережить последнее дыхание.
— Завтра, — сказала она одними губами.
Потом открыла блокнот и дописала: «Богдан, вы дали смысл моим последним дням. Теперь я должна вернуть вам все, что смогу».
В другом конце города Богдан гладил старый темный костюм. Он давно его не надевал. Ткань пахла шкафом, пылью и прошлым. На столе лежали кольца, документы, ключи от машины, небольшая дорожная сумка. После церемонии он собирался отвезти Марьяну к морю — ненадолго, хотя бы на несколько часов, может быть, на одну ночь, если ей хватит сил.
Он подошел к фотографии Зоряны. В слабом свете настольной лампы ее лицо казалось живым и далеким.
— Я не предаю тебя, — тихо сказал он. — Я очень надеюсь, что ты понимаешь.
Ответа, конечно, не было. Но впервые за два года молчание квартиры не давило на него так, будто стены медленно сдвигаются.
Утром больница проснулась в напряженном ожидании. Слухи уже дошли до всех этажей. В регистратуре переговаривались шепотом, санитарки выглядывали из дверей, в ординаторской спорили и тут же замолкали. Одни называли предстоящую свадьбу странной прихотью врача, которого сломало горе. Другие, особенно те, кто успел узнать Марьяну не как тень у лестницы, ничего не говорили. У них просто блестели глаза.
Юля принесла маленький букет. Цветы были с больничной клумбы, но она выбрала самые живые, осторожно обернула стебли салфеткой и перевязала лентой. Ирина Степановна помогала Марьяне одеться. Платье свободно висело на ее теле, но, когда ткань легла на плечи, лицо Марьяны просветлело так, будто комната наполнилась солнцем, хотя за окном шел дождь.
— Вы очень красивая, — сказала Юля.
Марьяна слабо рассмеялась.
— Мне такого никогда не говорили.
— Значит, сегодня услышите.
Передвигаться самой Марьяна почти не могла. Ее посадили в инвалидное кресло. Она прижимала к груди блокнот, а маленький конверт спрятала в карман платья. Надежда Петровна заметила этот жест, и тревога снова кольнула ее под ребрами. Но вокруг было слишком много людей, слишком много движения и волнения, и она промолчала.
В часовне собралось больше сотрудников, чем ожидали. Кто-то пришел из любопытства, кто-то из сочувствия, кто-то потому, что совесть не позволила остаться в стороне. Богдан стоял у алтаря в темном костюме. Когда Марьяну ввезли внутрь, он сделал шаг вперед, и все увидели, как у него дрогнули губы.
Церемония была короткой. Голос больничного психолога звучал неровно, но тепло. Марьяна повторяла слова клятвы медленно, с паузами, иногда закрывая глаза, чтобы перевести дыхание. Богдан держал ее руку и будто пытался передать ей через пальцы собственную силу.
— Согласны ли вы быть рядом с ней в радости и в испытаниях? — спросили его.
— Согласен, — ответил Богдан без промедления.
— Согласны ли вы принять его как мужа?
Марьяна подняла глаза.
— Согласна.
Когда Богдан надел ей кольцо, она смотрела на свою руку так, словно впервые поняла, что эта рука принадлежит ей. Тонкий серебряный ободок на худом пальце превращал ее из женщины без адреса в жену, в человека, о котором теперь можно было сказать: она была чьей-то не как вещь, а как память, как тепло, как имя.
Богдан наклонился и поцеловал ее в лоб. В часовне раздались тихие аплодисменты. Кто-то всхлипнул. Степан Борисович отвернулся к стене и сделал вид, что поправляет очки.
— Куда теперь, жена моя? — спросил Богдан, когда они выехали из часовни в коридор.
Марьяна закрыла глаза. Эти два слова ударили ей в сердце сильнее любой торжественной речи.
— К морю, — сказала она. — Пожалуйста…
