На улице продолжал идти дождь. Богдан помог Марьяне сесть в машину, укрыл ее своим пиджаком, пристегнул ремень и на мгновение задержал ладонь на ее плече.
— Все будет хорошо.
Она кивнула, но не ответила. Ее взгляд был прикован к больнице. За мокрыми окнами оставались люди, которые впервые за долгое время увидели ее не тенью у задней лестницы, не чужой проблемой у служебного входа, а невестой. Машина тронулась, и маленький конверт в кармане платья тихо коснулся ее ладони.
Дорога к побережью заняла меньше времени, чем Богдан рассчитывал. Город постепенно редел. Многоэтажные дома сменялись низкими строениями, мокрые улицы — пустыми участками дороги, где дождь лежал на асфальте тусклой пленкой. Марьяна сидела рядом, прижавшись плечом к спинке сиденья, и почти не говорила. Иногда она смотрела на кольцо, иногда на стекло, по которому ползли капли, иногда на Богдана, словно хотела запомнить его лицо так точно, чтобы потом ничего не потерять.
— Тебе не холодно? — спрашивал он.
— Нет.
— Болит?
— Терпимо.
— Мы можем вернуться.
Она сразу покачала головой.
— Нет. Только не сегодня.
Отель у залива был маленьким и старым. В холле пахло влажным деревом, дешевым моющим средством и морским воздухом, который просачивался даже сквозь закрытые двери. Администратор удивленно посмотрел на мужчину в свадебном костюме и женщину в белом платье, которую тот нес на руках, но вопросов не задал. Богдан поднял Марьяну в номер на втором этаже.
Комната была простой: кровать с светлым покрывалом, кресло у окна, маленький столик, чайник, две чашки. Ковер у двери был потертым, стены — слегка пожелтевшими. Но окно выходило на море.
Марьяна замерла.
Небо было серым и низким, вода — тяжелой, почти металлической. У берега вздрагивала мелкая пена, ветер гнал по поверхности темные полосы. В этом море не было открыточной яркости, не было синевы, о которой она могла мечтать. Но для нее оно оказалось чудом. Она смотрела, не моргая, и слезы медленно стекали по щекам.
— Вот оно, — прошептала она. — Настоящее.
— Твое море, — сказал Богдан.
Он посадил ее в кресло у окна и поправил плед на коленях. Марьяна положила ладонь на стекло, будто хотела коснуться далекой воды.
— Я думала, оно должно быть синим.
— В другой день будет синим.
— Тогда мне придется поверить вам на слово.
Он улыбнулся, но улыбка сразу погасла. В ее голосе было прощание, и он не хотел его слышать.
Марьяна достала блокнот.
— Это вам.
— Сейчас?
— Нет. Когда меня не станет.
— Не говори так.
Она мягко покачала головой.
— Богдан, не сердитесь. Я чувствую свое тело. Оно уже устало. Но сегодня я счастлива. Правда. Такой счастливой я никогда не была.
Он взял блокнот, но не открыл.
— Что внутри?
— Моя история. И все, что я не успевала сказать вслух. Мне хотелось оставить вам не пустую койку, не платье и не жалость. Что-то большее.
Богдан положил блокнот на стол.
— У нас еще есть время.
Марьяна посмотрела на море. Вода за окном темнела, но у горизонта уже появилась тонкая светлая полоса.
— Да. Несколько минут у нас точно есть.
Она попросила воды. Богдан поднялся, взял бутылку со стола и отвернулся, чтобы найти чистый стакан. Марьяна в этот миг достала из кармана маленький конверт. Руки дрожали. Она знала, что делает. Знала, что причинит ему боль. Знала, что, возможно, он никогда бы ее не простил. Но страх долгого угасания, страх снова стать беспомощным телом на чужих руках и желание остаться в его памяти одним светлым днем были сильнее…
